В России принято бояться революционных потрясений, но этот страх как будто не распространяется на революции сверху (стоит вспомнить, что в отечественной политической литературе этот термин, возможно, с подачи самого Сталина, курировавшего издание, впервые был использован в «Кратком курсе»; там революцией сверху была вполне корректно названа коллективизация) — за 25 лет пребывания у власти Владимир Путин несколько раз радикально менял систему отношений в государстве и обществе, последовательно ломая сложившиеся модели и выстраивая диктаторский режим, после начала войны приобретший даже некоторые признаки тоталитаризма. Возможно, в этом и секрет внезапной лояльности самых неожиданных в этом смысле нонконформистов — от покойного Эдуарда Лимонова и его партийцев до нынешних «красных националистов». Если власть на каком-то витке приходит к тому, за что прежде боролись оппонировавшие ей радикалы — значит, время оппонировать прошло, наступило время поддержки (которая, впрочем, почему-то в большинстве случаев не становится взаимной — спишем это на косность и неповоротливость системы), и те, кто на фоне регулярных радикальных перемен, инициируемых Путиным, сами требуют что-то менять, выглядят довольно глупо — им что, перемен мало? — и удивительно, что за четверть века так и не возникло вообще ни одной политической силы, которая бы спорила с властью с консервативных и контрреволюционных позиций, требуя оставить все как есть или вернуть, как было раньше — до войны, до обнуления, до Крыма, до Беслана, до Путина, хотя даже сейчас образ, скажем, медведевской России конца нулевых кажется вполне достижимым и более приемлемым, чем та «другая Россия», которую последние три года строит Владимир Путин; можно представить, кому неуютнее на очередном кремлевском торжестве — политикам с допутинским опытом (условной Валентине Матвиенко, помнящей и, надо полагать, ценящей нормальную жизнь), или тем, кто другой жизни не знает — какому-нибудь Артему Жоге, словно сошедшему с советской картины «Зимний взят», где на дворцовой лестнице человек в кожанке прикуривает у человека в солдатской шинели. Когда вызов обществу эффективнее и успешнее всего бросает сама власть, тому, кто привык презирать обывательский конформизм — прямая дорога к сотрудничеству с властью, а недовольным — традиция как будто требует протестовать, но весь опыт протестов, как теперь очевидно, только укреплял режим, ни разу не поставив его даже на грань серьезного кризиса, и поиск новых форм противостояния, повторим — противостояния контрреволюционного, — логичнее вести не там, где люди, снимая ботинки, протестно встают в носках на уличные скамеечки, а где-то в других местах — возможно, на тех этажах системы, где сидят люди, пришедшие да хоть бы и обогащаться, но точно не воевать и не строить концлагерь, или, раз уж у нас война, на той стороне — характерно, что именно на третий год войны, то есть на третий год очевидного, как принято говорить, морального банкротства традиционной политэмигрантской оппозиции стала возможна (на митинге в Берлине) колонна проукраинских воюющих коллаборационистов из РДК, которые за это время положительными героями, конечно, не стали, но на фоне привычных и изживших себя лидеров и активистов теперь прилично выглядит вообще кто угодно. Недостаточно отрефлексирован и опыт невоенного противостояния российскому режиму в альянсе с западными правительствами, не участвующими непосредственно в войне, то есть в общем виде легко сказать, что этот опыт оказался провален, но почему именно, что первично — несостоятельность российских грантовых политэмигрантов или импотентность (и коррумпированность?) тех, с кем они сотрудничали — по этому поводу ясности так и нет, хотя вполне правдоподобны оба варианта. Грубо говоря, если бы вместо хорошо всем знакомых околополитических жуликов с довоенным стажем оказался да хоть бы и Михаил Светов — могла ли наша политэмиграция стать серьезной силой, способной оппонировать Путину на равных? В самом по себе совпадении интересов оппонентов режима с интересами чужих государств ничего криминального нет, многие успешные оппоненты диктатур или, скажем, оккупантов опирались на внешнюю поддержку и, побеждая, не превращали свои страны в колонии, так что провальный опыт «фрираши» не должен дискредитировать саму идею разумного коллаборационизма, порог допустимости которого прямо зависит от деструктивных и экстремистских свойств режима — если Путин уничтожает Россию, врагам Путина (Украине, Западу?) логично ее спасать, а если такая формула не работает — на чьей стороне сбой, кто неправильно понимает свою задачу? Это очень хорошо видно на примере деколонизации, ставшей одним из ключевых направлений поддерживаемого Западом эмигрантского антипутинского движения, но так и не сумевшей придумать ничего, что превосходило бы по желательности для татар и чеченцев официальную российскую «многонационалочку» — кому действительно нужны ускоренный нацбилдинг в республиках и дерусификация, тот ставит на Путина, а не на самозванцев из-за границы.

Может быть, в этом и ошибка всех оппонентов Владимира Путина — воспринимая шайку экстремистов как классическую власть, люди, спорящие с ней, либо проигрывают, либо проникаются ее разбойничьим духом и меняются под его воздействием. Политический опыт и политическая логика здесь вредны, этот сюжет построен по законам криминальной драмы, и развязка тоже будет криминальная. Быть готовым к ней — ну, наверное, это значит не погибнуть в финальной перестрелке, а все остальное опционально. Когда исходишь из того, что ничем хорошим это не кончится, становится легче, попробуйте.