Владимир Путин три года воюет на два фронта, и это с самого начала было вполне ясно — напав на Украину, он и России объявил войну, России — той, которую мы знали до 2022 года, и в которой, видимо, было слишком много всего, с чем Путин не готов был мириться, и если говорить об образе победы, то это ведь только на украинском фронте с ним было трудно, путались в словах — «денацификация», «демилитаризация», — шли на Киев, брали Бахмут, ну и черт его знает, зачем это все. А с Россией все как-то интуитивно понятнее — такое движение в сторону тоталитаризма, чтобы была всеобщая лояльность, чтобы недовольным в принципе не оставалось места в обществе, и как будто все внутриполитические задачи решены — полностью уничтожено довоенное пространство относительной свободы, не осталось неподцензурной прессы, наведен порядок в университетском и академическом мире, в массовой культуре, выдавлено в эмиграцию самое активное протестное меньшинство, нормой стала идеологическая обработка с самого детства — «Разговоры о важном» и прочее. Но ведь и победой это не назовешь, народной войны не вышло, вся помощь фронту так и осталась в пределах обязательной казенщины — «в нашем ГБОУ все плетут маскировочные сети», активная лояльность стала еще более маргинальной, чем была до войны, и лучшим социологическим индикатором остается мрачное молчание, а не заранее известные ответы на задаваемые вопросы. Стрессовая мобилизация оказалась быстро (и, надо полагать, вынужденно) подменена товарно-денежными форматами, и даже радуясь тому, что недостатка в рекрутах у него нет, государство не может не понимать, что бесплатно любить его и умирать за него никто не станет, и если однажды действительно возникнет необходимость защищать его и спасать, а не соучаствовать в агрессии — никто, наверное, и не пошевелится, дураков нет.

Но ведь и победу над Украиной при желании (и западная пресса на днях даже анонсировала, что Путин что-то такое и объявит) можно натянуть на реальность, где-то преувеличить, где-то подменить исходные цели достигнутыми завоеваниями — «Азовское море стало внутренним, мы победили». Так и с Россией, наверное — победы не видно, но она есть. Народной войны не вышло, но не вышло и всеобщего ее открытого неприятия — да, прежде всего потому, что репрессивная система оказалась несравнимо сильнее общества, но так ли это важно, почему именно — общество было вынуждено смириться с войной, и тут существеннее не «вынуждено», а «смирилось», и это уже факт совместной биографии государства и общества, факт истории.

Смирилось — и не пожалело. Затянувшаяся, рутинизированная война так и не стала общепризнанной катастрофой. Оказалось, с этим можно жить, и более того, если набраться терпения (буквально того терпения, о котором говорил Сталин в своем известном тосте), можно дождаться и кризиса в отношениях Украины с союзниками, и какого угодно света в тоннеле — вопрос приемлемости, как будто бесспорный в начале войны, по мере развития событий оказался размазан по трехлетней временной шкале и, в общем, потерялся. Приемлемо, можно — на самом деле все, и на обоих фронтах, внешнем и внутреннем, и вполне корректно ставить через запятую с убийствами и разрушениями внутрироссийский репрессивный террор, запреты, массовые поражения в правах — не встречая сопротивления, они становятся частью общественного договора, пересматривать который никто, очевидно, и не станет даже и после Путина — зачем, если все работает? И даже если брать того типичного представителя, который мрачно отмалчивается в компаниях или хитро улыбается социологам, все на самом деле понимая — он ни в коем случае не соучастник Владимира Путина в его преступлении, но когда он видит, что оно сошло Путину с рук — кто помешает ему усвоить и этот опыт, испытать стыдную радость по этому поводу, когда грозили Гаагой, а в итоге снова уважительно разговаривают и ни о каком наказании речи уже и нет. Ответственность, которую никто не будет нести, можно и разделить, и тот типичный представитель легко теперь скажет — «мы выстояли», или даже «мы победили».

Собственно, само это «мы» по отношению к государству, которого, по-хорошему, вообще быть не должно — это главная победа Путина в его войне. Тоталитаризм, всеобщая лояльность, плетение сетей — это, видимо, внутрироссийские цели СВО первого порядка, и да, они не достигнуты. А есть цели второго порядка — цинизм, терпимость к насилию, неразличимость добра и зла, нулевая солидарность, — и вот эти цели все вполне достигнуты, и невозможно представить себе способ, которым можно было бы избавиться от завоеваний этих трех лет. Войска, если будет надо, отвести не проблема, отстроить города тоже несложно, а утраченные или ок, ампутированные силой общечеловеческие свойства — их вообще возможно вернуть? Как уже бывало, максимальной массовой рефлексией может быть только универсальная формула «время было такое», и ничего сверх нее.

Именно сейчас, когда почти бесспорным кажется, что Россия даже не выстояла, слишком торжественное слово — выкрутилась, так правильнее, дождалась политических сдвигов на Западе, смогла увидеть выход из военного тупика, именно сейчас и бросается в глаза, насколько эти три года ее изуродовали, испортили, и насколько необратимы случившиеся с ней перемены. Из войны выходит совсем другая страна, и дело даже не в том, что в ней не найдется места для уехавших и (о них в этом контексте реже говорят, а напрасно, у них-то маршрут гораздо четче) сидящих — пусть тот, кто пережил эти три года «с моим народом», посмотрит на себя довоенного, сравнит с нынешним — будет ли радость узнавания, будет ли вообще узнавание, или друг на друга с неприязнью посмотрят два незнакомца?