Специально сверился с википедией и узнал, что слово «субъектность» в известном нам его значении происходит из советской психологической науки семидесятых годов, а аналогичный термин в английском — agency — появился десять лет спустя (но если бы не появился, наверное, и мы бы отечественным не пользовались). Сам хорошо помню, когда и от кого впервые услышал это слово — по телефону, это была осень 2005 года, мне позвонил Сергей Доренко, с которым мы не были знакомы, но он прочитал мою рецензию на его роман «2008» и рассердился как раз потому, что я лишил его субъектности — и спустя двадцать лет я готов с ним согласиться; мой текст назывался «Роман Березовского и Доренко», и идея была такая, что если в свое время по телевизору голосом знаменитого ведущего с нами разговаривал стоявший за ним олигарх, то и книжную антиутопию о падении режима Путина Сергею Доренко надиктовал его зловещий покровитель, и это ему, Борису Березовскому, хочется, чтобы нацболы штурмовали Кремль, Басаев — атомную станцию в Обнинске, и чтобы Владимира Путина застрелил Игорь Сечин, то есть вместо литературной фантазии Доренко я увидел в его тексте сценарий Бориса Березовского, и именно это, — отказ в субъектности, — обидело моего собеседника сильнее, чем какие-то конкретные замечания к его тексту.

Если потребуется, я и сейчас смогу доказать, что Доренко был голосом Березовского — история его еженедельной программы на Первом канале хорошо известна, и даже сам Доренко несколько лет спустя в большом интервью подробно рассказывал мне, как эту программу придумал лично Борис Березовский — он позвонил отстраненному (по требованию премьер-министра Примакова) от работы ведущему, предложил ему вернуться в эфир и кричал — «Мы всех трахнем, мы всех трахнем». Свои особые отношения Березовский и Доренко демонстрировали и в эфире — ведущий называл олигарха Борей и на «ты», но сам разговор был со стороны Доренко слишком подобострастным, чтобы всерьез поверить, что с нами беседуют просто двое старых друзей. Сергей Доренко и исчез из эфира — да, после программы про «Курск», но не только после нее, но и после падения Бориса Березовского, олигарх утратил контроль над каналом, и его любимый ведущий ушел одновременно с ним. Это факты. Другое дело, что любой факт так или иначе может быть использован для иллюстрации какой угодно заданной концепции, и в том виде, в каком я ее здесь вам пересказываю — да, она вполне правдива и убедительна, но единственное чего в ней не хватает (повторю, я давно согласился с Доренко) — субъектности, которую Доренко вообще-то и доказал, не перейдя к Путину с остальным коллективом канала. «Людей Березовского» в тогдашних медиа, и в политике, конечно, и в культуре хватало, на пике его могущества слишком многие сами мечтали стать его людьми, его дом приемов на Новокузнецкой был на карте Москвы девяностых местом более важным, чем администрация президента на Старой площади, премия «Триумф», которую он присуждал деятелям искусства, значила больше, чем любая государственная награда, и кому не хватает подробностей, для тех Петр Авен написал специальную книгу. Но потом эпоха сменилась, и нельзя ведь сказать, что многие их тех, кто ассоциировался с Борисом Березовским, куда-то пропали — и конкретного Сергея Доренко с Первого канала увольнял тот же Константин Эрнст, который был таким же человеком Березовского, а потом, когда пришло время, перестал им быть. И если говорить о субъектности — она ведь в этом сюжете есть у обоих. Один сделал выбор в пользу новой власти, другой — в пользу старой. Не имеет большого значения, чем они при этом руководствовались, даже если самыми низменными соображениями (деньги, карьера, да что угодно) — выбор был собственный, и никто не был солдатом, беспрекословно выполняющим приказ начальства. И на самом деле — возможны ли вообще солдаты внутри элит — политических, творческих, медийных? Все себя ценят, все понимают, на что готовы, а на что нет, никто себя рабом не чувствует, и хотя бы возможность однажды уйти всегда имеет в виду. Даже в наше время, когда выбор по многим причинам стал гораздо более ограниченным, чем был двадцать пять лет назад, людей, чья линия поведения может однажды не совпасть с линией начальства, хватает, и пусть перечень их имен в сравнении с каким-нибудь декабристско-диссидентским идеалом покажется пародийным, смешным — но мы же и не геройский пантеон составляем. Наталья Поклонская, которой в российской государственной иерархии была отведена роль куклы, символизирующей счастье присоединения Крыма, своим шутовством на грани безумия выгрызла себе право этой куклой не быть — у нее получилось. Есть забытый депутат Железняк, некогда бывший среди главных лиц «Единой России», а потом вдруг отказавшийся голосовать за пенсионную реформу и закончивший на этом карьеру — значит, бывает и так. Демарш Марины Овсянниковой, как будто опереточный, но тем не менее — он был, забывать о нем не стоит. Падшие ангелы пропаганды, такие, как Антон Красовский или Екатерина Винокурова — можно сказать, что они не справились с ролью медиасолдат, но если человек не справляется с ролью инструмента — значит, есть в нем что-то непреодолимое сверх этой роли, что-то человеческое — и субъектность обнаруживается поневоле. Воспетое советскими интеллигентами необщее выражение лица как будто должно быть приятным, но ведь нет — если уж на то пошло, приятные лица можно разглядеть и в строю, а здесь все-таки речь о другом.

Вышедшие в прошлом году на новый уровень конфликты внутри антипутинской и прежде всего эмигрантской среды (но не только эмигрантской — вспомним хотя бы споры вокруг выступлений Льва Шлосберга) обнаружили прежде всего дефицит субъектности — как будто всеобщий. Точкой отсчета можно брать «невзлингейт», можно — расследование Максима Каца о банкирах ФБК, но дело скорее не в конкретных точках скандала, а в том, что к моменту начала всех споров уже обозначились центры силы, и на третий год войны политэмигрант, ищущий себе занятие и заработок, идет либо к тем, либо к этим, а третьих, в общем, и нет, и дальше уже — корпоративная лояльность в сочетании с пацанской системой ценностей, и когда наших бьют — лица и голоса сливаются в единый фон, и уже заранее понятно, кто за кого, и кто что скажет, и кто промолчит. Поведенческий стандарт бота распространился и на людей, чье имя и голос давно и хорошо всем знакомы; программным в этом смысле стоит считать знаменитый эфир Михаила Фишмана на «Популярной политике» после интервью Максима Каца тому же Фишману на «Дожде». Это было несколько месяцев назад, сейчас таким никого не удивишь, и на том же «Дожде» неожиданный в этом контексте (он же давно живет в украинском медиаполе) Евгений Киселев на вопрос о Леониде Невзлине прямо отвечает, что он на его стороне, потому что Невзлин оплачивал лечение многим его друзьям — черт его знает, может, в этой логике и Путин, который, как известно, тоже много кому чего оплатил, заслуживает снисхождения? Тут ведь даже и без «может» — в Риге живет Чулпан Хаматова, у которой вся общественная деятельность до войны была построена именно на этой логике, и если сейчас Хаматова ее преодолела, избавилась от нее — может, и Киселеву стоит с ней поговорить, чтобы посмотреть, куда приводит вот это «он вылечил, и поэтому я за него»?

Вообще с какого-то момента возникло впечатление, что с точки зрения дисциплины и лояльности оппонирующая Путину среда устроена гораздо более жестко, и свободы в ней — да чуть ли не меньше, чем в Москве на федеральных телеканалах, с которых, по крайней мере, можно уйти в никуда (а с условного «Дождя» — как будто и не уйдешь), но не стоит срываться в обличительство, тут ведь разница, помимо прочего, еще и в том, что путинизму двадцать пять лет, а политэмиграции в нынешнем виде — неполных три. На старте строй всегда ровнее, энтузиазма на лицах больше, и даже если вера в правоту дела уже мутировала в цинизм — это цинизм еще не прожженный, не терминальный, ничем толком не испытанный и не проверенный, во многих случаях заведомо ненастоящий, и как раз здесь есть повод для некоторого оптимизма — сейчас пока мы видели, как люди выдержали первый компромисс (одни — «наш босс заказал избиение оппонента, но», другие — «мы живем на ворованные деньги из прокурорского общака, но»), а по мере того, как компромиссов будет больше, а предмет компромисса будет менее абстрактным (условно — когда уже персонально тебе придется как-то сподличать в рамках своей партийности), неизбежно обнаружатся люди, которых это не устроит, и которые, даже уже имея что терять, будут готовы к потерям — тогда и услышим хлопание дверями, и неожиданные разоблачения, и много чего еще. Тусовочные конфигурации, партийные, корпоративные никогда не застывают навечно, жизнь — это движение, и прошлогодние скандалы были только первым его шагом. Добровольный отказ от субъектности — самый простой способ найти себя в кризисных условиях, и превращение самых ярких людей в безликих функционеров, наверное, было неизбежностью, но это превращение не может быть окончательным. Отказывать в субъектности другим — удобно и приятно, но в большинстве случаев несправедливо, субъектность есть всегда, даже если сейчас задремала. Надо ждать — и Илья Яшин расскажет нам о грязных тайнах «Фри раши», Нино Роcебашвили — о цензуре на «Популярной политике», Роман Доброхотов — о давлении спецслужб, репортеры «Соты» — о причудах Невзлина. Человеческая природа сильнее любых расписок о неразглашении, а субъектность любого человека — естественное его свойство. Как в книге «Лед» у Сорокина — «Нет, у меня есть сердце». Есть, мы знаем.