Борис Ельцин сложил с себя президентские полномочия 31 декабря 1999 года в полдень — народная память сдвинула хронологию события на 12 часов вперед, потому что новогоднее чудо естественнее пережить в новогоднюю ночь, и, как говорят, изначальная идея в том и заключалась, чтобы отставка под бой курантов, и только огромность России не позволила провернуть трюк именно в таком виде — если Ельцин уходит в полночь по Москве, то это значит, что восток и запад России встречают новый год с разными президентами. Но отставка в полночь — это простенький миф, легко опровергаемый, а есть ведь еще один, более важный — что не стал цепляться за власть, что ушел досрочно и добровольно, и на контрасте с Путиным, который, как теперь кажется, сам навсегда исключил для себя возможность уйти из власти живым, тот поступок Ельцина кажется вершиной политического и человеческого благородства, и кому уже какое дело, что это неправда. Отставка Ельцина была, разумеется, вынужденной и торопливой. Не цепляться за власть — это красиво и достойно, когда тебе есть чем цепляться, и когда выбор действительно есть — уйти или оставаться, доказывая, что без тебя не обойдутся, а тут-то вариантов особых не было, никто не был уверен даже, что Борису Ельцину удастся дожить до истечения его полномочий летом 2000 года, а если и доживет — неясно было, сумеет ли преемник за эти полгода не растерять свой феноменальный рейтинг, который к концу 1999-го остался единственным и довольно ненадежным политическим активом тогдашнего Кремля.

В общем, не такое уж это и чудо — досрочный уход старого и больного президента, который и так всем надоел и никому не нужен. Но чем по-настоящему удивителен транзит 1999 года и что позволяет считать его главным политическим чудом эпохи — механическая, по большому счету, замена первого лица поломала всю сложившуюся к тому времени систему политических координат, потому что никто как будто и не представлял, до какой степени общественное устройство России привязано к персоналиям, к личному. Ельцин, в разное время оказывавшийся ключевой фигурой внутрироссийского раскола (в 1991 году, в 1993-м, 1996-м), на старте ассоциировался с демократическим протестным движением, к концу стал основополагающей фигурой новой российской державности, и какой бы естественной ни была эта метаморфоза, ее деструктивное воздействие на постсоветское общество кажется недооцененным. Ты демократ в 1991 году, с Ельциным связаны все твои надежды на создание новой свободной страны, и ты разочаровываешься по мере того, как демократическая власть оказывается просто властью, сползает в авторитаризм, погрязает в воровстве, устраивает чеченскую войну — к концу девяностых Ельцин для тебя в лучшем случае остается напоминанием о несбывшихся надеждах. А если ты патриот-державник, то Ельцин для тебя — разрушение большого государства, избыточная лояльность Западу, ослабление обороноспособности и все такое прочее, чего ты Ельцину никогда не простишь, и даже государственное строительство во второй половине девяностых тебя не воодушевляет, кажется неправильным. Причудливая траектория (по-ельцински говоря — загогулина) российского государства в те восемь лет привела к тому, что для честного демократа и для честного патриота власть к концу девяностых оказалась одинаково неприемлема, и социальной базой ее по остаточному принципу стали люди, лишенные каких бы то ни было взглядов и ценностей. Смена первого лица стала в этом смысле политическим дефолтом системы — главным свойством Путина ведь и было то, что в масштабах уходящей эпохи он был никем, петербургский чиновник вне общероссийских координат, и, заняв место Ельцина, он стал, если угодно, обнуленной его версией, лишенной обеих отягощающих строчек в резюме — с ним не были связаны демократические надежды, но и державу он не разрушал. Честные демократы к такому человеку могли относиться именно так, как он (тогда еще не лично он на самом деле, а государство, оставленное Ельциным) того заслуживает — плохо (и если в начале путинского правления можно было делить демократов на честных, яблочного извода, и компромиссных эсэпээсников, то с годами разделение ушло, и умеренное пропутинство в 2000 году, скажем, Бориса Немцова забылось как недоразумение — каким оно, в общем, и было), а честные патриоты — хорошо. В этом смысле наш первый эпизод самодержавного престолонаследия мог иметь вполне оздоравливающий эффект, да и кажутся ведь сейчас первые нулевые лучшими постсоветскими годами, но какое это имеет значение — победителями все равно оказались те, кто всегда был за; честных либералов из политики выжили, честным патриотам пришлось в конце концов стать нечестными. С какого-то момента любой ценностный разговор возможен только среди тех, кто не может ни на что претендовать всерьез в российской политике, а если так, то зачем его вести вообще? Персональная лояльность хоть Путину, хоть эмигрантским вождям не нуждается в дополнительных характеристиках, и единственной возможной системой взглядов оказывается что-то глубоко неполитическое по природе, человеческая симпатия, которая не подразумевает ни левизны, ни правизны, вообще ничего. Но при этом странно ставить в одно предложение политику и человеческие симпатии, это какой-то нехороший абсурд. Политика — это где война, или где тюрьма, или где грязные деньги, и если кто ищет, куда приложить свою неизрасходованную человеческую симпатию и свое доверие — наверное, лучше искать не там. Чему по-настоящему научили эти двадцать пять лет — ни власть, ни записные ее оппоненты не заслуживают расходования на них человеческих чувств, пусть живут сами. И никакого им нового года (а нам — счастливого).