Накануне «дня чекиста» в украинских пабликах появились документы из архивов КГБ УССР о вербовке в 1963 году молодого писателя Виталия Коротича и о последующей его работе на спецслужбы, в том числе о выполнении деликатных поручений в загранпоездках. Типичный случай исторической сенсации, до которой никому нет никакого дела, и если кто-то до сих пор боится, что открытие архивов (а ведь когда-нибудь их откроют и в Москве; ну когда-нибудь, пусть даже и очень нескоро) вызовет какое-нибудь общественное потрясение — ну смотрите, многих ли взволновала история с Коротичем. Она ведь даже в новости не попала, так и оставшись достоянием соцсетей, хотя Коротич даже жив и, несмотря на преклонный возраст, довольно активен — регулярно дает пророссийские интервью Александру Гамову в «Комсомольской правде», и тут при желании даже можно его уличить — мол, потому и пророссийский, что еще вон когда завербовали, — а если учесть, что вся постсоветская карьера Коротича в украинских медиа привязана к знаменитейшему Дмитрию Гордону, соответствующие вопросики можно адресовать и ему, в самом деле, Дмитро — вот этот дедушка в вашем холдинге, про которого все думали, что он свадебный генерал — а не куратор ли он ваш, а?

Но это для Украины Виталий Коротич — мэтр местной литературы, автор классического (и по понятным причинам многократно вспоминаемого до сих пор) «Переведи меня через майдан» и старший друг Гордона. В нашей, российской медиаистории он — легенда перестройки, главред знакового для той эпохи «Огонька». Как раз в последние дни в соцсетях вирусилась обложка 1989 года с огромными ножницами и надписью «Прощай, цензура», ну и есть ведь некоторая пикантность в том, что цензуру 35 лет назад побеждал кагэбэшный осведомитель, и свободу слова нам принес — агент «Январский».

Тут еще интересно. Сам Коротич в многочисленных своих интервью любил вспоминать о единственном, по его словам, случае, когда лубянское ведомство пыталось использовать его журнал для своих пиаровских целей. Когда отменили 6-ю статью, и в СССР только-только началась многопартийность, председатель КГБ СССР Владимир Крючков сказал Коротичу, что вы бы написали об одной новой партии, она хорошая, мы ей помогаем, — и, рассказывая об этом, Коротич делал эффектную паузу и пояснял — этой партией была ЛДПР. К моменту смерти Владимира Жириновского все и так как-то сами собой перестали сомневаться, что и сам он, и партия его — конторские, но наверное, важно, что тот, кто первым заявил об этом во всеуслышание — сам конторский. Внутривидовая борьба, видимо.

И вот, значит, Коротич разоблачен, и из этого должно что-то следовать — вот только что? На одной чаше весов — та первая поездка в Канаду шестьдесят лет назад, успешный, судя по всему, отпор вылазкам местных украинцев, последующие отчеты начальству в КГБ, пусть даже не только о загранице, но и о том, что болтают между собой киевские писатели — допустим. А на другой чаше — пять лет самого острого советского журнала, успешное противостояние с цензурой, возвращенные имена запрещенных писателей, впервые за десятилетия опубликованных «Огоньком», много правды о сталинизме, много — о язвах современной эпохи. Целая школа журналистики, из которой вырастут и постсоветские звезды, и не только, кстати, медийщики — чего стоит один Валентин Юмашев (а кроме него — Владимир Вигилянский, впоследствии священник, важная фигура в патриархии). Должен же «Огонек» перевесить стукаческое прошлое? На фоне перестроечных свершений оно ведь вообще не имеет никакого значения. Если, конечно, не думать, что сами перестроечные свершения были продолжением той истории, которая началась при вербовке в 1963 году.

Прежде чем окончательно ступить на скользкий путь конспирологического безумия — один контрольный вопрос. Вот КГБ, вовлекая в свои сети самый широкий круг советских людей — он чего хотел? Очевидно, прежде всего контроля. Безобидную для режима активность поощрять, потенциально опасную — пресекать. Даже доносы — это же не столько про репрессии, сколько чистая социология (и, кажется, дожившая до нашего времени; знаменитые «опросы ФСО» — это ведь не поквартирный обзвон, наверное, не «здравствуйте, вас из ФСО беспокоят»). В отличие от 1937 года, задачи накрыть выдуманную антисоветскую ячейку и всех в ней расстрелять у чекистов послевоенных поколений уже не было, и если в экстремальных ситуациях, условно — группа евреев-отказников собирается угнать самолет, — все заканчивалось грубым вмешательством, то в пространстве интеллигентской фронды — с диссидентскими проявлениями, конечно, боролись, но не так, чтобы побороть всех намертво и окончательно. Даже с поправкой на тех, кто отсидел, был выдавлен из страны, или и то, и другое — либерализацию восьмидесятых советское общество встретило, имея внушительную авангардную прослойку, ту часть интеллигенции, которая как-то (да нормально, в общем) жила при Брежневе, и которой выпало быть движущей силой перемен, и тут-то уже нет никакого особенного безумия и конспирологии — время от времени, вот как теперь с Коротичем, обнаруживается, что та среда была здорово инфильтрована агентурой КГБ, а реальная интрига — в какой мере наступившая свобода противоречила интересам ведомства или соответствовала им.

Ну и, откровенно говоря, трудно, даже невозможно отнестись к тому, что пережила страна после 1985 года, как к бунту секретных сотрудников и негласных осведомителей. Более естественным кажется, что каждый из них на своем участке так и продолжал делать то, что было предписано в момент начала сотрудничества. Тот же «Огонек», если уж на то пошло — да, воевал в конце восьмидесятых со Сталиным и Брежневым, разоблачал (эту тему в журнале вел знаменитый до сих пор Александр Минкин) хлопковую мафию Узбекистана, рассказывал о злоупотреблениях в армии так много и откровенно, что в какой-то момент министр обороны Язов даже запретил распространение журнала в воинских частях — и только сейчас, перебирая в памяти самые громкие публикации тех пяти лет, понимаешь вдруг, что как раз КГБ-то там никто особенно не критиковал. Тогда это действительно не бросалось в глаза, а теперь (особенно с учетом вскрывшегося факта о Коротиче) легко представить себе, как главный редактор выбрасывает из номера статью, скажем, о подконтрольных КГБ кружках экономистов-рыночников, понимая, что после публикации неизбежен звонок — Виталий, мол, Алексеевич, что ж вы забыли наш разговор тогда в Монреале?

Кстати, о том, откуда взялись те кружки рыночников, вполне откровенно и публично рассказывал банкир Александр Лебедев, в прошлом — кадровый офицер КГБ. Лебедев писал для Андропова записки о «коэффициентах обновления основных фондов» в Москве, а такой же кружок в Ленинграде прославит через несколько лет Анатолия Чубайса — ну и странно думать, что ленинградские экономисты, в отличие от столичных коллег, работали не под контролем КГБ. А если уж мы о Ленинграде — то не забудем и о рок-клубе, подконтрольность которого именно Литейному — с тех же восьмидесятых общее знание, и главная звезда клуба Борис Гребенщиков в наше время в своих интервью довольно подробно вспоминал о работе кагэбистов с музыкантами. Но стоит помнить, что формальная принадлежность рок-клуба — это обком комсомола (и конкретный функционер, занимавшийся музыкантами — Николай Левичев, — сделал заметную политическую карьеру уже в путинской России), и странно даже, что в общественном сознании нет прямой связки ВЛКСМ-КГБ, ведь еще с хрущевских времен комсомол был ключевым кадровым резервом спецслужб, и эта связка вообще-то объяснила бы и успех первых коммерсантов из комсмольских центров научно-технического творчества молодежи (привет Михаилу Ходорковскому!), и феноменальную выживаемость комсомольских медиа в постсоветской России. Почему Павлу Гусеву и его МК оказались не страшны ни перестройка (Гусев руководит газетой с 1983 года!), ни гайдаровские реформы, ни падение Лужкова. покровительствовавшего газете — если предположить, что Гусев конторский, все встает на свои места.

Советская журналистика — в ней концентрация людей, работавших на или с КГБ, была, очевидно, рекордной. О советских разведчиках, работавших по всему миру под крышей АПН или «Известий», написаны тома воспоминаний, но странно думать, что в редакциях Москвы или Ленинграда работали не связанные со спецслужбами журналисты-романтики. Всемирная служба московского радио — буквальный филиал Лубянки и Ясенева и кадровая кузница «Взгляда» (все ведущие были оттуда; да-да, и Листьев тоже), «До и после полуночи» и, между прочим, основанного в 1990 году «Эха Москвы». Самая несоветская из советских газет — «Литературка», которую современники так и воспринимали, что в ней вперемешку идет непредставимая в СССР честная социальная и даже криминальная журналистика (Ваксберг, Чайковская, чуть позже и Щекочихин) и «отработка» по лубянской линии — разоблачения диссидентов или военных приготовлений Вашингтона, но это ведь наивно — думать, что на девятой полосе статья согласована с КГБ, а на десятой напечатана вопреки ему. Конечно, и проблемные очерки о каких-нибудь злоупотреблениях в отдаленной области согласовывались в тех же кабинетах, ну и характерная деталь уже из нашего времени — десять лет назад на доме с магазином «Москва» на Тверской неожиданно открыли мемориальную доску Александру Чаковскому, бездарнейшему писателю, автору длинных нечитаемых романов, в которых Брежнев в Хельсинки представал наследником Сталина в Потсдаме, но при этом — и многолетнему главреду «Литературной газеты». Очевидно же, что забытого ветерана увековечили в центре Москвы при Путине не как журналиста и не как прозаика — как конторского, примером в том числе и нынешним негласным сотрудникам, что и о них не забудут.

Но эпоха Чаковского — она да, доперестроечная, и сама «Литературка» сдулась в новых условиях, зачахла. Конец восьмидесятых — это свобода не только «Огонька»; в американской журналистике до сих пор у руля поколение Дэвида Ремника — те репортеры 35-летней давности, которые приезжали в СССР вычислять расстановку сил в политбюро по расстановке его членов на мавзолее, а оказались в самом эпицентре ежеминутно меняющейся реальности, и никто не мешал им работать, в отличие от доперестроечных предшественников.

Они, западные репортеры конца восьмидесятых, так и жили в Москве, как было заведено, в домах управления по обслуживанию дипкорпуса, в которых даже горничные до сих пор носят погоны, и странно думать, что горничные — работали на КГБ, а местные переводчики, фиксеры, стрингеры не работали. Это же просто фантастика, и, сказать прямо, если в наше время какой-нибудь журналист старшего поколения, хвастаясь своим мирового уровня профессионализмом, вспоминает, как еще в 1988 году он начал подрабатывать для большой американской или даже французской газеты — это же вообще-то повод не для восхищения, а для подозрения. Ну-ка, старичок, скажи, что ты не работал на КГБ. А если архивы когда-нибудь откроются, а?

Когда не стало последнего начальника Первого главного управления КГБ Леонида Шебаршина, из прочувствованного некролога в журнале «Нью Таймс» мы узнали, что он был дружен с Евгенией Альбац — ну а что, в самом деле, это ведь даже мило, что бескомпромиссная антисоветская журналистка сохранила человеческие отношения с большим боссом из КГБ. Но сам босс — может быть, он и не терял Евгению из вида ровно потому, что в его служебном или личном сейфе так и лежала взятая у нее когда-то подписка о сотрудничестве? Заместитель Шебаршина Николай Леонов, ставший в 2003 году депутатом Госдумы от «Родины», тоже дружил с журналистами, предпочитая не либеральных, а патриотических — вместе с бывшим ведущим «Прожектора перестройки» (а потом издателем знаменитого православного журнала) Александром Крутовым вел передачу «Русский дом», и тоже вопрос — они когда познакомились, в 1998-м или двадцатью годами ранее, и возможна ли какая-то другая, кроме классического сотрудничества, дружба между генералом КГБ и тележурналистом в СССР восьмидесятых? Прохановская газета «День» буквально отпочковалась от кагэбэшной «Литературки» — ну уж Проханова-то нетрудно заподозрить в том, что он конторский? А его тогдашнего публичного друга (и героя статьи «Сексот секунд» в «Московских новостях») Александра Невзорова?

Весной 1990 года номенклатура КПСС с треском проиграла выборы народных депутатов в союзных республиках и регионах. Многие первые секретари обкомов не получили мандатов, уступив малоизвестным беспартийным активистам. Кроме парламентов Прибалтики, Армении, Грузии и Молдавии антисоветское большинство сформировалось в городских советах Ленинграда и Москвы. На совещании в политбюро настроение похоронное, и только председатель КГБ Крючков доволен — все кандидаты от КГБ избраны, говорит он, и это можно прочитать так, что какие-нибудь заслуженные чекисты сумели избраться на этих альтернативных выборах. Но не было ведь никаких заслуженных чекистов ни на Съезде народных депутатов, ни в региональных парламентах, и тогда кого имел в виду Крючков — ведущих «Взгляда»? Наверное, и их, но вряд ли их одних, а вот этот съездовский, моссоветовский или ленсоветовский типаж — демократ первой волны, мэнээс, прославившийся на митинге — ну что, среди них не было завербованных? Кумир тогдашних зрителей телетрансляций профессор Собчак, который приведет во власть известную обойму ветеранов КГБ — ну как вы это себе представляете, все окружение конторское, а сам нет? А общество «Память» — даже еще до перестройки собираться и жидоборствовать, не опасаясь ни арестов, ни вообще ничего — это как вообще?

Сцена из поздней гайдаевской комедии — в Большом театре во время балетного спектакля объявлен общий сбор сотрудников КГБ, и большая часть зрителей в зале вскакивает с мест, и музыканты в оркестровой яме, и даже на сцене танцор бросает партнершу и строевым шагом уходит выполнять приказ. Гротеск? Да вообще-то реализм. В тогдашнем останкинском телецентре объяви такой сбор — кто останется на своих местах, Татьяна Миткова, Олег Добродеев, кто? Когда спустя десять лет знаковые демократы начала девяностых начнут присягать Путину, все будут удивляться, но что там странного, если и в девяностые их начальником был буквально сам Филипп Бобков — а бывших, как мы много раз могли убедиться, не бывает.

Даже такая грубо набросанная картина — дает, конечно, пространство для паранойи, но не спешите сходить с ума. Допустим, все конторские, но что это значит, они кого-то убивали, сажали, мучили — да нет же. Снова повторим слово — контроль. Мостики в наше время перебрасываются проще простого, кто-то до сих пор в силе, кто-то воспитал себе наследников, и непрерывная традиция кагэбэшного контроля оказывается сильнее любого путинизма, и того, что было до него, и главное — того, что будет после. Идут годы, меняются поколения, а они так и контролируют. Поощряют безобидное, пресекают опасное, успешно делают все, чтобы в каждый конкретный момент общество хотело того же, чего хотят они. Есть жутковатое подозрение, что так будет всегда, а альтернатива — ну какая? Всех их посадить в тюрьму, даже Коротича? Нереально же. Разумнее исходить из того, что страна захвачена ими навсегда, ну и как-то расслабиться по этому поводу — выбора-то все равно нет.