Экологическая катастрофа в тылу во время войны — такая очень философская история, как в известном анекдоте про рыцаря. Третий год мир рушится, по линии фронта — какие-то бесконечные уже пространства, где никакой жизни не будет никогда, ну и вообще по поводу жизни и по поводу будущего много самых неприятных вопросов вне зависимости от того, насколько удалено место происшествия от места боевых действий, да и в любом случае — не Сибирь, все довольно близко, и на конкретной Кубани сколько раз уже стреляли по НПЗ и хранилищам, и если не каждый день, то уж раз в месяц точно сгорают большие объемы нефтепродуктов, что-то наверняка и выливается, и как-то нет ни у кого рефлекса вспоминать об экологии, когда горит очередной резервуар — и кого всерьез будет волновать залитая мазутом из погибших танкеров береговая линия? Какой бы трагической ни была тема, общий фон, видимо, еще более трагический, поэтому о погубленных пляжах (к тому же не в сезон; летом, может быть, было бы не так) переживают только те, кто живет в окрестностях.

И вот они — которые толпами (говорят о тысячах добровольцев) выходят на эти пляжи, раскапывают песок, уже совсем глубоко пропитанный мазутом, моют птиц в тазиках — в нынешней обстановке производят какое-то совсем особенное впечатление. Волонтерские инициативы в России как будто поощряются, но что такое волонтер — это какой-нибудь комсомольский функционер, рапортующий Путину о том, сколько детских писем или посылок с маскировочными сетями отправлено бойцам на СВО, заведомая какая-то казенщина и гадость. Волонтеры из кубанских пабликов производят какое-то довоенное впечатление; вот в 2012 году в тех же краях затопило Крымск — что-то похожее, живая человеческая активность, кто-то закупает лопаты, кто-то раздает инструкции, как одеваться и обуваться, кто-то произносит мотивирующую речь насчет того, что даже если вы за день очистили от мазута один квадратный метр пляжа — это уже хорошо, и не надо переживать, что мало. Но если двенадцать лет назад такие вещи выглядели как типичная гражданская инициатива, вполне естественная для тогдашнего (сейчас можно сказать, что свободного; тогда такое в голову, конечно, не приходило, общественный климат уже ощущался как несвобода) общества, теперь — ну вот такой островок нормальности даже с поправкой на то, что у этих людей наверняка кто-нибудь и воюет, и сети они, может быть, и сами плели, и окопные свечи делали, и на вопросы социологов отвечают не задумываясь, но нет ведь здесь никакого противоречия — человек в любом случае зависим от внешних обстоятельств, и когда государство делает его соучастником — вопросы все-таки к государству. А секрет нормальности, видимо, в том и заключается, что государства на этих пляжах нет. И вообще-то государственные люди, которые третий год безуспешно пытаются разжечь народный энтузиазм во всяких околовоенных делах, должны со смесью тревоги и зависти наблюдать за происходящим на пляжах — им-то народный порыв так и не удалось обеспечить, а когда происходит что-то действительно важное, народ, оказывается, сам умеет вставать и идти делать.

Пишут, лопат не хватает на всех, и нужны совки, сита, грабли — такой даже не двадцатый век, а совсем доиндустриальное прошлое (но и в Крымске людям не хватало лопат и прочего, а о технике никто и не вспоминал). МЧС, как всегда бывает, проходит в этом сюжете совсем фоном, скорее как источник пресс-релизов о том, что ситуация под контролем. Есть оно, нет его, не имеет значения, и раньше можно было, наверное, выступать в том духе, что давайте распустим это министерство, никому оно на самом деле не нужно, но в наше время любые рацпредложения по повышению эффективности государства звучат дико — что, сделаем его более эффективным, чтобы оно смогло взять Киев? Каждый раз, когда обнаруживается, что оно слабее, чем казалось, немощнее — это ведь хорошая новость; если государству не хватает сил, чтобы убрать с пляжа мазут — значит, не хватит сил и для всех злых дел. Не убьет всех на войне, не посадит в тылу всех в тюрьму, не окажется сильнее общества, когда или если встанет вопрос, или-или.

Люди, бросающие свои дела, чтобы на продуваемом декабрьском побережье дышать токсичным (класс 9) мазутом, спасая пляжи — они исходят из того, что будущее есть персонально у них, у края, у страны. Загрязненность пляжа не имеет значения после ядерной войны, и если они чистят пляж, они не верят в ядерную войну, не верят в конец света, и если не ко всей стране, то, по крайней мере, к местам, в которых живут, относятся как к собственному дому, наводят в нем порядок.

И тут нет никакого подвоха и никакого двойного дна. Просто редкий случай бесспорной надежды. Даже если считать, что Путин навсегда, это такое навсегда, которое, по известной присказке, однажды закончится, а те люди, которые чистят пляжи и моют птиц — Путина-то точно переживут. И пусть он смотрит на них и видит, что они сильнее, и будущее у них есть, и в России они — дома.

Так-то верить в это, конечно, необязательно. Поводов думать, что будущего на самом деле нет, предостаточно, и с этой точки зрения да, странно выглядят люди, тратящие время на очистку пляжа, на котором в лучшем случае осядет ядерный пепел, а скорее — будут загорать ветераны «Ахмата» и «Шторма Z». Но пусть те люди с лопатами окажутся правы, да и птиц в любом случае жалко, птицы же не виноваты ни в чем.