Когда тирания падает от рук политической силы, которая сама по себе производит отпугивающее впечатление — как относиться к этому людям со средними, назовем их так, западными представлениями о добре и зле, свободе и тоталитаризме, допустимом и неприемлемом? Кто не исламист, кто не мечтает о халифате и не хочет жить по шариату — перед ним падение Башара Асада ставит самый неприятный вопрос. Рухнула зловещая диктатура, опиравшаяся к тому же на российские штыки, на которые этот вопрос тоже распространяется — мы не любим Путина, но если его, как и Асада, свергнут какие-нибудь зловещие бармалеи? В наших условиях на эту роль напрашивается кадыровская группировка, и об этом уже дискутирует антипутинская общественность, взволнованная уверенным заявлением (не последнего в этой среде человека) Леонида Волкова, что да, даже Кадыров, если он свергнет Владимира Путина, будет лучше, чем то, что есть теперь. Пока был жив Евгений Пригожин, именно он делил с Кадыровым первенство по особой зловещести в рамках путинской системы, и его «марш справедливости» стал, пусть и на полдня, первым тестом для противников Путина, позволившим определить реальные границы неприемлемости существующего режима в условиях угрозы ему с неожиданной стороны. Единственной заметной антипутинской фигурой, успевшей поддержать Пригожина (знаменитый призыв делиться солярой с его колонной), оказался Михаил Ходорковский, которому его многочисленные оппоненты до сих пор припоминают тот романтический порыв, особенно в контексте скандала с участием Леонида Невзлина в организации нападения на того же Леонида Волкова — мол, вы видите, как неразборчив Ходорковский в своих симпатиях, и если он самого Пригожина был готов поддержать, то уж своего друга Невзлина в его самых грязных делах — и подавно.

Теперь, когда и сам Волков говорит, что Кадыров, свергающий Путина, более предпочтителен, чем Путин — можно, наверное, вернуться к опыту 2023 года и пофантазировать, что было бы, если бы Пригожин, чувствуя за собой не только поддержку или хотя бы непротивление части элит, но и согласие, в общем, не такой уж и малочисленной антипутинской среды, включая «новых тихих», не сдался бы, не остановился и дошел бы до Москвы, радостно встречаемый не только патриотически настроенными зеваками, но и завсегдатаями оппозиционных митингов — может, и удалась бы революция, и не одним Шойгу и Герасимовым (мы помним, что именно они, а вовсе не Путин, были заявленной целью марша) все бы ограничилось, и назавтра в Москве бы установилась новая власть. Велика ли вероятность, что рядом с бойцами ЧВК «Вагнер» и перешедшими на их сторону чиновниками (а такие, конечно, были бы, как и силовики) за круглым столом какого-нибудь временного управляющего органа оказались бы вернувшиеся из эмиграции или тюрем (Алексей Навальный был тогда, между прочим, еще жив) протестные лидеры? Если власть взяла группа Пригожина — ей зачем делиться завоеванным с теми, кто ничего для этого не сделал, максимум, как Ходорковский, написал твит. Стоит ли твит приглашения за тот стол, за которым и так мест может не хватить?

Но, наверное, никто ведь и не рассчитывает, что мятежники станут делиться с ним властью. Логика тут скорее такая, что, если диктатор сметен какой-то другой, пусть даже и более зловещей силой, эта сила не сможет немедленно установить такую же тиранию, как была, и довольно долгое время займет политическая нестабильность; новая власть слаба по умолчанию, и этой слабостью надо пользоваться — не был же Ленин союзником Керенского, но это не помешало ему и триумфально вернуться на Финляндский вокзал, и не быть арестованным после неудавшегося мятежа в июле, и, наконец, победить в октябре.

Тут, правда, вопрос, можно ли сравнивать Керенского с Пригожиным, Кадыровым или сирийскими исламистами. Вот если бы царя свергла, скажем, дикая дивизия — может, и не случилось бы никакого великого октября, Ильичу (а также Троцкому, Зиновьеву и еще десятку или сотне вождей) отрезали бы голову, и до сих пор бы левая молодежь вспоминала об упущенном шансе 1917 года, веком исторических поражений выстрадав очевидный как будто вывод, что если царя валит дикая дивизия, то разумнее быть за царя.

Но есть же и более близкий исторический опыт — наш 1991 год, когда президента Горбачева, к тому времени (о чем все забывают) растерявшего едва ли не весь свой исходный либерализм и имевшего за плечами несколько самых кровавых (Тбилиси, Баку, Вильнюс) эпизодов подавления антигосударственных протестов — его, тогдашнего почти диктатора, попытались сместить еще более радикальные ястребы из Кремля и КГБ. До 19 августа 1991 года главным и по сути не имевшим конкурентов оппонентом Горбачева был Борис Ельцин, и, следуй он той же логике, что Леонид Волков сегодня или Михаил Ходорковский прошлым летом, он ведь тоже мог сказать — ну да, мол, Язов, Крючков и Пуго люди несимпатичные, но лучше они, чем диктатор Горбачев, свергнуть которого наша общая задача, ну а с этими путчистами отношения выясним потом.

Ельцин, как известно, рассудил иначе, и хотя его отношение к Горбачеву, граничащее с ненавистью, никак не изменилось, именно он возглавил борьбу за возвращение Горбачева, увенчавшуюся победой через три дня, и знаменитое (которое и потом ни разу не даст сбоев) политическое чутье Бориса Николаевича принесло ему победу — гэкачепистам дали отпор, Горбачев вернулся в Москву, но Горбачев, обязанный своим спасением Ельцину — он ведь уже не мог быть тем Горбачевым, который давил Вильнюс танками. Впереди было три месяца соправления и неизбежное воцарение одного Ельцина — уже без танков и толп на площадях, самым спокойным, как будто естественным образом. Самый успешный опыт взятия власти всего 33 года назад — неужели его можно игнорировать?

И здесь, наверное, нужен вывод, что если или когда Путин впадет в такую степень диктаторского безумия, что его трон начнут шатать игроки и силы, либо лояльные ему сейчас, либо (условные турбопатриоты тех же взглядов, что и сидящий в тюрьме Игорь Стрелков) более радикальные, чем он сам, либеральной политэмиграции нужно будет поддержать не тех, кто захочет сменить неэффективную диктатуру на эффективную, а наоборот, неэффективного диктатора, который, удержавшись у власти, окажется в зависимости от тех, кто его поддержал — но если перекладывать эту абстрактную формулу на наши реалии, выглядеть это будет так, что если Кадыров или какой-то новый Пригожин отправится свергать Владимира Путина, то Михаил Ходорковский или Леонид Волков (а также Максим Кац) будут должны написать по твиту в поддержку Путина — не сдавайся, мол, старик, мы с тобой. Что будет дальше, догадаться несложно — оживленная дискуссия в соцсети Х и какой-нибудь новый непреодолимый конфликт в антипутинских кругах. Диктатуру свергнут или отстоят в любом случае совсем другие люди, и окажется, что позиция антипутинских лидеров на тему «Путин или Кадыров», какой бы она ни была, так же весома, то есть невесома, как их же нынешнее отношение к выбору между Асадом и исламистами («Говна пожуй, выбиратель», — говорит им известный израильский комментатор, и скажите, что он неправ). Падение тирании влечет за собой катастрофу, при этом сама тирания — тоже катастрофа, и если кто-то по глупости или самонадеянности хочет присоединиться к катастрофе — может, и неплохо, что реальных возможностей для этого у них нет. Иногда (на самом деле всегда) лучше остаться в твиттере, чем искупаться в крови.