20 октября 2021

Для человека советской культуры что такое орден – предмет. Не сказать, что орден то же самое, что медаль; у кого был дед фронтовик, те помнят – орден Отечественной войны или Красной звезды на правой стороне груди, медали – на левой, и ордена с колодками, как у медалей (Красного знамени, Славы), тоже на левой, выше медалей. Медаль круглая, плоская, чаще монохромная, иногда с добавлением красного. Орден – разноцветный, эмалевый, сложной формы, сплетение звезд, знамен, венков, даже шестеренок, если не «за бой», а «за труд». В постсоветской России наградную систему поменяли практически полностью, но идея осталась та же – есть медаль, круглая и монохромная, и есть орден, красивый и разноцветный, а так-то – что одно, что другое, жалуемый за заслуги предмет, аксессуар. Есть грубое слово «бляха», но оно вполне уместно – даже самый редкий и престижный бриллиантовый Андрей Первозванный – того же рода бляха, что и какая-нибудь самая стыдная медаль, которую в свое время называли «За половые заслуги».

Читая в школе про псов-рыцарей – тевтонских, ливонских, каких угодно, – мы даже не спотыкались взглядом о слово «орден», потому что уже знали, что такое омонимы – слова, звучащие одинаково, но значащие разное. Но на самом-то деле это был не омоним, и рыцарский орден – ровно то же самое, что, допустим, орден Святого Георгия или Андрея Первозванного в Российской Империи (и совсем не то же, что одноименные ордена в Российской Федерации, вот они-то как раз – омонимы по отношению к настоящим орденам).

Орден – это не когда тебя жалуют бляхой, но когда принимают тебя в круг кавалеров, и ты делаешься частью их сообщества (в исторической России оно называлось думой ордена; в Большом Кремлевском дворце есть Георгиевский, Андреевский и другие именные залы – в них с екатерининских времен заседали соответствующие думы), которое в дальнейшем несет за тебя ответственность – а ты за него; думая о награждении какого-нибудь сомнительного или недостойного, – скажем по-бульварному, – фаворита, император, каким бы всесильным он ни был, будет обязан учитывать, согласятся ли видеть его рядом с собой все остальные кавалеры, и если нет – то не будет и звезды на груди.

Когда советская власть учреждала свою наградную систему – понятно, почему большевики пошли на подмену и назвали словом «орден», в сущности, более престижную форму медали. Независимые сообщества в тоталитаризме невозможны; орден («орден») Красного знамени за номером 3, например, был вручен знаменитому казаку Филиппу Миронову, а когда через два года его по приказу Троцкого расстреляли, орденский знак сняли с убитого и перевручили очередному награжденному – по легенде, чуть ли не Сталину. В советской системе орден – вопрос сугубо двусторонних отношений между высшей властью и пожалованным, горизонтальные связи исключены, и каждые двое орденоносцев пишут друг на друга донос – какая уж тут «дума ордена Ленина». В постсоветской России тот же принцип даже несмотря на символическую десоветизацию был сохранен вполне бережно, ну в самом деле – тем же Андреем Первозванным в наше время пожалованы Назарбаев, Шойгу и Горбачев, попробуйте хотя бы собрать их в одной комнате.

И есть, конечно, некоторая ирония судьбы в том, что единственное исключение, единственная награда, которая, пусть и не носит названия ордена, но воспроизводит именно орденскую традицию, стала в постсоветской России достоянием не армейского офицерства, и не какого-нибудь нового дворянства, даже не номенклатуры, а самого подлого звания, в том числе и в современном значении этого слова – в орден принимают только тех, кто способен на подлость.

Про военных, про офицеров есть такая очень распространенная и, возможно, даже достоверная городская легенда, что в конце восьмидесятых и начале девяностых они – в союзных республиках, в больших антисоветских городах, даже в Москве и Ленинграде, – когда ехали со службы домой, предпочитали переодеваться в гражданское, чтобы не унизили, не избили, даже чтобы не убили – настолько низок был престиж армейской службы в те годы. Но даже если это правда, история про переодевание – не более чем производная от другой, корнями уходящей, по крайней мере, в пятидесятые – чуть ли не каждое советское поколение помнит дембелей, правдами и неправдами добывавших себе погоны с буквами СА, потому что ехать в поезде или автобусе с погонами ВВ гарантировало всевозможные неприятности вплоть до убийства.

Армейский солдат или офицер служит Отечеству, воюет с внешним врагом; какой бы запрещенной (в СССР) или полузабытой (сейчас) ни была история восстания в Новочеркасске, все помнят генерал-лейтенанта Шапошникова Матвея Кузьмича, отказавшегося выполнять приказ о карательной операции со словами «не вижу перед собой противника, которого следовало бы атаковать нашими танками». Воевать с соотечественниками – бесспорная подлость, и армия с ее ценностями и принципами – самый ненадежный инструмент для такой войны. Ровно поэтому (от каких бы дореволюционных войск ни вели они сейчас свою формальную родословную и какие аналоги ни искали бы на Западе) советская традиция подразумевает параллельную армию, только для подлостей и существующую – ту, за погоны которой в поезде дальнего следования, наверное, и сейчас могут убить. Внутренние войска, советская армия конвоя и зоны, карательный меч в дополнение к чекистскому карающему; с бериевских времен и до сих пор стоит под Москвой дивизия имени кровавого поляка, не предназначенная для войн с внешним противником – только с согражданами, с москвичами, а если потребуется, то и с собственной армией. Памятник поляку в 1991 году снесли, дивизию, конечно, не тронули.

О событиях октября 1993 года, наверное, можно спорить – до сих пор одни за тех, другие за этих, у всех есть своя правда, но если искать точку консенсуса, то она ищется просто – когда одни русские стреляют в других, когда люди в погонах убивают своих гражданских соотечественников, это в любом случае ненормально. И даже в горячке страшного политического кризиса российские офицеры это прекрасно понимали – министр-десантник Грачев, отводя глаза, требовал у Ельцина письменного приказа о применении войск, танкистов, готовых стрелять, приходилось выискивать поштучно, подкупая их, кагэбэшная «Альфа», блистательно в свое время взявшая дворец Амина в Кабуле, колебалась ровно до тех пор, пока неопознанный снайпер не застрелил одного из ее бойцов – не колебалась только дивизия Дзержинского и ее спецназ «Витязь», которые для того и шли служить, чтобы убивать – своих, русских.

«Витязем» у останкинского телецентра командовал некто Лысюк, настоящий, судя по результатам бойни (и отсутствию даже запоздалого сожаления), кровавый мясник. Сейчас его называют «краповым батей» – обеспечив пролитой в Москве кровью себе карьерный взлет, Лысюк сумел реализовать давнюю свою мечту, учредив в своем ведомстве наградной головной убор, для получения которого нужно пройти испытание, а носители этого убора объединяются буквально в рыцарский орден – следят за справедливостью награждения, судят друг друга судом чести и все такое прочее. Сейчас, когда при очередном испытании соискателей крапового берета возник конфликт с чеченцами, именно совет, состоящий из прежних «краповиков», рассудил в итоге, что повода конфликтовать нет, и что ни манипуляции с чеченской стороны, ни драка не подтверждаются.

И можно считать это промежуточным итогом эксперимента – мы теперь увидели, что будет, если из людей подлого звания сформировать рыцарский орден. В том, что конфликтная ситуация все-таки была, сомневаться сложно – есть, пусть и не самое четкое, но все же видео драки с чеченцами во время марш-броска, есть и многочисленные переписки спецназовцев, бушевавших в тот вечер в мессенджерах и грозивших отказаться от беретов и носить кепки – беспрецедентный по меркам этой среды бунт. Почему все так легко успокоилось – убедительной кажется (ничем, разумеется, не подтверждаемая – но и как такое подтвердишь?) версия, в которой последнее слово оказалось за знаменитым горским олигархом, покровительствующим самым статусным силовикам – структуры олигарха очень помогают охранному ФГУПу, в котором работают самые заслуженные ветераны, заседающие в краповом совете, ну и в таком положении отказать своему фактическому хозяину люди не могут. Еще раз повторим, что наверняка это не более чем слухи, но вообще разве это имеет значение.

Гораздо удивительнее другое. Вот эти кадыровские бородачи, готовые сражаться за краповый берет – плюс-минус тридцатилетние парни, чье детство пришлось на войну, и они ведь все помнят, что были армейские солдаты и офицеры, шедшие в полный рост на штурм, горевшие в танках, попадавшие в плен, и были – вот эти. Мы (тут уместно это местоимение вместо обезличенного «федералы») были тогда для чеченцев врагами, но враг, который лицом к лицу с тобой в бою, и враг, который приходит после боя зачищать селение – это все-таки два разных врага, и только один из них заслуживает уважения. И это еще одна ирония судьбы, что не за честные армейские погоны сражаются эти тридцатилетние чеченцы, а за принадлежность к тем, чья главная слава – зачистки. Понятно, что у них там своя особенная культура, но неужели ничего не екает внутри? Именно в чеченском контексте краповый берет – несопоставимо более спорная вещь, чем, скажем, звезда Героя России, ставшая в тех краях модным аксессуаром высшей местной элиты (и тоже, конечно, наследующая советской мутантной традиции; геройская звезда – это даже не советский орден, Герой России – это советское почетное звание, как «народный артист» или «заслуженный шахтер»; Боже, даже нынешняя Россия заслуживает более разумной системы государственных наград, и как жаль, что никто не решится ее реформировать!). У постсоветской России все очень плохо с символической, ценностной составляющей, и конфликт вокруг краповых беретов, на первый взгляд продолжающий серию межнациональных казусов последних недель, гораздо сильнее впечатляет именно с точки зрения символической несостоятельности государства.