18 января 2021

Чем удивительно российское государство – оно само последовательно и регулярно тратит значительные усилия, добиваясь, чтобы граждане не могли его уважать. Стоит замешкаться, стоит зазеваться, глядя на Белоруссию или даже, как сейчас, на Америку, стоит на секунду где-нибудь глубоко в мыслях допустить, что, может быть, у нас еще не хуже, чем у них, как российское государство, кривляясь и приплясывая, ловит тебя за рукав и даже как будто обижается – мол, как ты мог подумать, что у нас не хуже, смотри, как у нас ужасно. Нет, ты смотри!

«Ужасно» – слово, конечно, не самое удачное; каким должен быть классический ужас, исходящий от государства, мы примерно знаем, это часть культурного кода, достаточное количество понятных и узнаваемых образов. Страшное государство – это когда по ночной улице за кем-нибудь гонится гестапо, или когда черные воронки паркуются у подъездов, а потом в жуткой тишине громыхает лифт, или хотя бы «президента Альенде убили, папочка». Прошлогоднее полицейское безумие в Белоруссии весь этот набор образов применило и материализовало, и, конечно, не по себе было от того, насколько все близко, и как легко переключить общество из состояния, когда все жизнерадостные и позитивные, в состояние, когда даже не плачут – воют. У нас не так – и это данность, а дальше разночтения, потому что можно предположить, что Белоруссия – это наше завтра, а можно, наоборот, быть уверенным, что у нас так не будет никогда.

Ну и в самом деле, мы не Белоруссия, и не Украина, и не Америка. Современное российское общество воспитано и сформировано девяностыми (которых в той же Белоруссии просто не было – чуть споткнувшись, она сразу шагнула из совка в Лукашенко), то есть наш коллективный опыт – это крушение государственности в 1991-м, крушение права в 1993-м, две чеченские войны и терроризм, две скандальные электоральные кампании, два общенациональных экономических краха, и потом Путин. И можно было бы сказать, что он девяностые отменил и преодолел, да и говорят так довольно часто, но понятно, что в каждом случае что-то не так. Путин как бы вылечил все основные общенациональные травмы девяностых, но лечил их очень странно – нет ничего, что кровоточило бы тогда и при этом нормально функционировало бы теперь. Просто никому не придет в голову идти войной на кадыровскую Чечню, как Ельцин пошел на дудаевскую. Никому не придет в голову стрелять из танков по Госдуме – зачем, если она и так ничего не решает и ее все презирают. Невозможно представить себе новое «Голосуй или проиграешь», но только потому, что власть выиграет и так, без того уже былинного надрыва.

Двадцать лет назад Путин принял государство с нулевым авторитетом, и двадцать лет он внимательно следит за тем, чтобы этот авторитет оставался нулевым. Кадыровская Чечня как альтернатива войне выглядит очень спорно, выборы 1996 и 1999 года, такие жестокие и нечестные, сейчас невозможны – но кто скажет, что путинские выборы честнее или вообще чем-то лучше тех, жестоких и нечестных? Про конституцию тоже вопросы – допустим, та, ельцинская, действительно была нужна именно как срочная замена устаревшим советским порядкам, но за двадцать семь лет сколько с ней всего сделали, и все улучшения почему-то направлены строго на укрепление власти, а права граждан как были виртуальными, так виртуальными и остались. И даже дефолт по государственным обязательствам, такое прямо бесспорное свойство девяностых – ну вот случился два года назад самый натуральный отказ от обязательств в виде пенсионной реформы (представьте, если бы Ельцин повысил пенсионный возраст), и как пережило его общество? Даже спокойнее, чем в аналогичных случаях в девяностые – может быть, как раз потому, что вся вера в государство осталась в позапрошлом десятилетии, а сейчас-то чего – никто на государство всерьез и не рассчитывал.

Возможно, это и есть главная загадка и главное противоречие путинского царствования. Двадцать лет Путин строит свою систему, и считается, что это и есть укрепление государства, хотя государство и система друг другу не равны. Система Путина – это самая тщательная кадровая политика, выстраивание династий и кланов, устройство кормлений, постоянная забота о том, чтобы никто из довольно широкого круга лиц и семей не чувствовал себя обделенным. Монополия (вероятно даже – персональная монополия первого лица) на распределение денег, то есть давняя мечта Чубайса о классе собственников как опоре режима модернизирована до идеального состояния – режим сам вручную создает себе опору, корректируя ее персональный состав в зависимости от своих текущих нужд. Силовой ресурс – тоже многовариантный, тоже сегментированный по кланам и семьям и тоже служащий прежде всего источником денег вплоть до (чего не было никогда) коммерческих колониальных войн в Африке и на Ближнем Востоке. Пропаганда, также монополизированная и, возможно, впервые в истории делающая упор не на внушение, а на замусоривание, то есть обществу навязывается не тоталитарная истина, как в нацистской Германии, Советском Союзе или нынешних США, а бесконечная россыпь истин, которые в сумме служат доказательством отсутствия истины вообще – наверное, это лишает общество идеалов, зато декриминализует и легализует в его глазах любую ложь, делая систему неуязвимой и с этой точки зрения – кто пробовал ловить систему на лжи, тот понимает, о чем речь. Система очень устойчива, очень жизнеспособна, и жизней у нее, как у кошки, и хвостов, как у ящерицы.

Государство – где оно здесь вообще? Набор самых формальных и не вполне дееспособных институтов, лишенных какого-либо общественного авторитета и влияния. Сильное государство – пусть авторитарное, пусть неправовое, – все равно бы было ограничителем для системы, держало бы ее в рамках, и вопрос – кто сказал, что оно нужно системе? Кто сказал, что ей нужен хотя бы один полноценный институт, хотя бы, как в старой Латинской Америке, офицерский корпус, автономное сообщество, объединенное идеалами и принципами и готовое одернуть кого-нибудь, кто этим принципам вредит – нет, этой системе не нужно даже офицерство, именно поэтому вместо него спецслужбистское сообщество мелких феодалов, дальше полиция, отчасти играющая ту же роль, что криминальные группировки девяностых, и на самом дне – пролетарская армия, эксплуатируемая в интересах прежде всего системы. Попробуйте изучить весь корпус политологических текстов последних двадцати лет – там наверняка будет много глупостей, но ни один даже самый романтический политолог или оппозиционер ни разу за эти годы не грозил Кремлю военным переворотом (и стоит вспомнить, как самых прославленных генералов второй Чечни еще до окончания войны расставили по кормлениям – Шаманова туда, Казанцева сюда, и через пару лет вся боевая слава и сопутствовавшая ей стихийная легитимность конвертировались в какие-то рейдерские захваты мясокомбинатов и прочую грязь; посмотрим, что станет с героями Сирии).

Парламент, суды, медиа, академическое сообщество, даже церковь – наверное, даже если бы какая-нибудь одна из этих сущностей в нулевые и десятые вернулась хотя бы к позднесоветскому состоянию, это был бы источник головной боли для системы. Но система со всем справилась – где подкупом, где силой, где еще как-то, и в каждом случае на выходе – неинтересная какая-то пародия, исполняемая людьми, на каждого из которых есть не то что управа, а натуральное ярмо с гремушками.

Девяностые научили нас жить без государства. Нас – всех, во главе с Владимиром Путиным. Его система государством управляет, но сама к нему не привязана, они существуют отдельно друг от друга. Государство ведет себя так, что его невозможно уважать – да, разумеется; кто вам сказал, что Путин его уважает?

С такого ничтожества, как оно, и спрос невелик. Место государства – именно там, во внуковском аэропорту, набитом омоновцами и «фанатами Бузовой», и у окошка паспортного контроля, и в ссылках ФСИН на журнал «Ланцет», и в химкинском ОВД, и в загадочном метании авиадиспетчеров. Оно – вот такое, нелепое, неумное, нечестное, каждый раз с трудом выдерживающее противостояние с какими-то сотнями идеалистов, верящих в свою правду, смелость и благородство, и еще – верящих в это государство, которое, откровенно говоря, не стоит тех сильных эмоций, которые они на него расходуют, и само ни во что не верит. Гражданское общество вышло навстречу гражданской авиации, а там зачем-то полиция – с одной стороны абсурд, с другой – всегда ведь так живем. Это противостояние может быть бесконечным, оно может затухать, может вспыхивать, как сейчас, и открытым остается вопрос, влияет ли это противостояние на систему вообще. Будем считать, что влияет, но кто и как это докажет?