19 февраля 2021

О девяностых сейчас есть консенсусное представление (причем и у тех, кто ностальгирует, и у тех, кто вспоминает с ненавистью), что тогда государство лежало в руинах, царила анархия, никому ни до чего не было дела, все выживали как могли, и тем загадочнее те редкие, но при этом реальные и знаковые эпизоды эпохи. Вот мрак, анархия, бандиты всякие, убивают людей и все бегают абсолютно голые, но при этом – в Мурманске арестовывают и судят за шпионаж эколога Никитина, написавшего для норвежцев доклад о российских подводных лодках, а во Владивостоке сидит по той же шпионской статье журналист Пасько, работавший на японское телевидение и тоже что-то не то ему рассказавший. Да, понятно, с нашим временем сравнивать нельзя. Пасько, сидя в тюрьме, выдвигался в депутаты и занял второе место (занял бы первое – вышел бы?), а когда освобождали Никитина, его норвежский адвокат невозмутимо комментировал дело в том духе, что, дословно, «это дело историческое, оно существенно пошатнет позицию ФСБ в России». Такого сейчас да, представить нельзя, но в принципе – разве не абсурд? Государства нет, ничего нет, и Путина нет даже на горизонте, а шпионские дела по расписанию.

При этом – да, все воспринималось как аномалия, как в наше время дело Голунова. В защиту жертв шпионских дел устраивались общественные кампании, а государственное телевидение в разоблачительных сюжетах, которые тогда тоже были, делало акцент не на том, что кто-то продает родину врагам, а на том, что утечки стратегических секретов могут пригодиться чеченским террористам (на Первом канале о Никитине разоблачительное кино снимал Невзоров! Называлось – «Доброе утро, Шамиль Басаев»). О родине и врагах было и неприлично, и неубедительно.

Разруха это была или свобода, пусть спорят заинтересованные лица, но ни те, ни другие не станут отрицать, что страна была максимально открытая. Соросом еще не пугали как идеологом цветных революций, а напротив, радовались тому, что он содержит университетские кафедры, толстые журналы и школы. «Соросовские профессора», «соросовские учителя» на обычных бюджетников поглядывали не свысока, а скорее виновато – погоди, мол, впишешься в рынок и ты. Московский журналист, подрабатывающий на какую-нибудь западную редакцию, слово «грант» не как ругательство, а как зримый признак жизненного успеха – это было в порядке вещей еще в нулевые. В студии радиостанции «Свобода», как на «Эхе», висели портреты депутатов и министров, посещавших студию и не видевших при этом разницы между эфиром на «Свободе» и на «Маяке». 2001 год, эстонский гражданин Роман Лейбов пишет на американской блог-платформе «попробуем по-русски», за ним тянутся первые московские блогеры, и как бы они ни относились к российскому государству, никому из них не приходит в голову волноваться из-за того, что их персональные данные оседают на серверах в США, а когда конфликтная комиссия «Живого журнала» начинает блокировать записи с призывом «убей натовца», российские официальные ведомства не выпускают возмущенных нот – им это еще неинтересно.

Формулой «раньше было вот так, а теперь все наоборот» можно было бы и закончить, но эта формула не дает ответов на все вопросы. Снова представим лежащую в руинах страну, и посреди руин – суд над Пасько или над Никитиным. Руины с тех пор в основном отстроили, а шпионские дела и суды остались в том же виде, то есть нет никакого «наоборот», и более того – контрразведчики, пресекающие отправку в Норвегию доклада о местах базирования российских подводных лодок в 1995 году, кажутся пришельцами из 2021-го, из нашей, если хотите, нормальности. Кругом убивают людей и все бегают абсолютно голые, и только одно ведомство занято ровно тем же, чем оно будет занято и через двадцать пять лет.

На этой неделе два не самых громких новостных повода – интервью Ивана Сафронова «Коммерсанту» и публикация RT об источниках финансирования издания «Проект», нашедшего в прошлом году очередную предположительную дочку Путина, знаменитую ныне Луизу. Сафронов рассказал о своих отношениях с чешским журналистом Ларишем, которого российские власти считают шпионом, и стандартный еще в нулевые рассказ (хотел подработать, писал аналитику для его агентства) в 2021 году читается как чистосердечное признание – следствие по делу Сафронова засекречено, но нетрудно догадаться, что это и есть состав – чех и тексты для этого чеха. Коллега Сафронова из «Комсомолки», хорошо знавший и его самого, и его отца, на вопрос, представляет ли он себя на его месте, не задумываясь отвечает, что нет, ни в коем случае – я, говорит он, с чехом бы никаких дел не имел.

Журналисты «Проекта», отвечая на публикацию RT, шутят, что денег от западных фондов они получают меньше, чем зарабатывает в месяц главред RT – остроумно, но какая разница. Они оправдываются! Взаимодействие с иностранными структурами уже по умолчанию выглядит как состав, и то, что двадцать лет назад было бы бесспорным признаком успеха, сегодня делается источником рисков вплоть до тюрьмы (а статус иноагента уже и риском не кажется).

И где-то здесь спрятана реальная новость, реальный феномен. Победа изоляционистов – она не в том, что Сафронов за решеткой, отчетность «Проекта» утекла в RT, а о блокировке соцсетей говорят если не как о решенном деле, то о как очень вероятном сценарии. Реальная победа изоляционистов – это когда читатель в рассказе Сафронова об отношениях с чехом видит состав, или когда коллеги журналистов «Проекта» воспринимают будущие, кажущиеся уже неизбежностью неприятности этой редакции как нечто естественное и логичное. Российская нормальность 2021 уже сама собой подразумевает, что любое соприкосновение с внешним миром чревато неприятностями, и неважно, какие эмоции вы (в зависимости от того, кто вы) испытываете, думая об этом – и патриотическое удовлетворение, и естественное уже обывательское желание держаться подальше от иностранцев имеют одну и ту же природу.

Даже в начале десятых, когда тогдашняя (Сергей Нарышкин был спикером, это тоже стоит помнить) Госдума штамповала репрессивные и изоляционистские законы, это можно было списать на ситуативную административную реакцию, в которой первичен именно факт закона, а не будущее правоприменение, а истории о каких-нибудь безобидных и аполитичных обществах инвалидов или пчеловодов, признаваемых иноагентами, воспринимались скорее как курьез, чем как драма – человек, вероятно, в любых условиях исходит из того, что есть возможность доказать, что произошла чудовищная ошибка. Но если опасность и недопустимость западных денег и западных контактов становится предметом общественного договора, возможность признания чудовищной ошибки исчезает, точнее, это не государство совершило чудовищную ошибку, а ты, который не заметил, что на дворе уже давно не 1995 и даже не 2003 год.

Можно, наверное, собрать те высказывания Владимира Путина, которые в момент их произнесения казались то ли ничего не значащими оговорками, то ли отражением его позднесоветских представлений о мире, когда что-то, давно услышанное или прочитанное, болтается где-то на периферии сознания, звучит смешно, но никакого вреда никому не приносит. Про интернет, который был создан как проект ЦРУ и до сих пор так развивается, или про советников из ЦРУ, консультировавших Чубайса по вопросам приватизации, или про оппозиционеров, «шакалящих у посольств» – каждый раз просто к слову, каждый раз импровизация на «прямой линии» или каком-нибудь еще многословном мероприятии, и не скажешь, что никто этих проговорок не замечал, замечали, одни возмущались, другие смеялись, но чтобы всерьез – а о чем тут можно всерьез? И как-то до следующего раза. А теперь оглядываешься назад на десять лет или на двадцать и думаешь, что, наверное, наивно было игнорировать тревоги и заблуждения человека, от которого в России зависит вообще все. Поколенческое и психологическое становится политическим, политическое становится повседневным.