30 декабря 2019
Десятые годы не просто заканчиваются – сдыхают, испускают дух, а ведь нам о них, скорее всего, еще с нежностью вспоминать как о довольно светлом в сравнении с тем, что будет дальше, времени. На памяти ныне живущих поколений русских последним таким десятилетием (когда и сейчас тоска, а о том, что дальше, вообще думать тошно) были семидесятые сорок лет назад, все последующие рубежи десятилетий так или иначе были связаны с надеждами. Сейчас – какие надежды?
Когда говорят об изоляции России от остального мира, эталоном кажется советский период. В Америке фильмы нуар, а у нас лагеря и сталинизм; у них хиппи, у нас танки в Праге; у них неоконы, у нас маразматики из политбюро – а дальше этот ряд почему-то обрывается, хотя обрывать его несправедливо. «Там» снимали запреты на армейскую службу для геев, ужасались Сребренице и руандийской резне, переосмысливали трагическое прошлое, переставляя акценты с героев на жертв. А у нас этого ничего не было, у нас были клетчатые сумки челноков и разноцветные пиджаки новых богатых, постсоветская поп-музыка и страх коммунистического реванша, газета «Завтра» и КВН по телевизору. Сейчас кажется, что постсоветская трансформация – культурная, политическая, экономическая, – оторвала Россию от мира сильнее и эффективнее, чем железный занавес. Он стоял, к нему тянулись, заглядывали за него при каждой возможности, а когда его не стало – сами отвернулись от границ, ушли в себя, окуклились.
Постсоветская Россия в отличие даже от СССР вообще никак не встраивается в общемировой контекст, и словосочетание «русский мир», придуманное за много лет до 2014 года (о «советском мире» современникам и в голову не приходило говорить) – оно, конечно, об этом: мы – отдельно.
И, может быть, именно потому, что Россия не встраивается в мировой контекст, срабатывает Russian reversal, и мировой контекст сам встраивается в Россию. Ультрапопулист Путин, во времена «большой восьмерки» бывший в ней, говоря мягко, белой вороной, стал вдруг типичным для большого Запада политиком – едва ли Трамп и Джонсон учились непосредственно у него, но тем сильнее впечатление, производимое этим историческим превращением, когда даже не Путины, а Жириновские воспроизводятся и тиражируются что в восточноевропейских странах (Гавел и Валенса наследников не оставили), что в главных мировых демократиях. Молодые Макрон и Трюдо выглядят как наш Немцов, то есть что-то такое из девяностых, несбывшаяся версия истории. Вдруг оказалось, что будущее за фигурами путинского типа – такими, как, скажем, Зеленский. Россия для этого ничего не делала и вдруг оказалась в авангарде. Помните, как астрологи в девяностых грозили нам русским веком? Вот он, видимо, и наступил. Наши сломанные часы показали вдруг точное время.
Для нас это означает крах западничества, многовековой, между прочим, почти монопольной даже не политической, а сущностной альтернативы нашему несосвершенству. Сегодня русскому западнику о чем мечтать – о русском Трампе? Так он уже двадцать лет у власти. О русской Хиллари, русском Корбине и русской Грете? А они, если совсем грубо, лежат в Мавзолее на Красной площади и вряд ли проснутся. Реальную безальтернативность Путину принесли не Первый канал, не Центризбирком и не Росгвардия – ее принес радикально изменившийся Запад, и это самый фантастический итог десятилетия.
Дает ли такой итог поводы для восторгов – очевидно, нет. Путину и его государству критически недостает человеколюбия, исторической ответственности, да даже и культуры. Путин и его государство посвятили десятые годы выстраиванию заново отношений с нами, с народом, и ничего хорошего эти отношения не предусматривают. И кнут, и пряник одинаково абсурдны и избыточны. У свозимого в центр бесснежной Москвы декоративного снега и полицейского безумия на летних бульварах природа одна – нулевое чувство меры и нулевое уважение к гражданам, государственный императив «Жрите» универсален вне зависимости от того, что предлагается жрать – полицейское насилие или городское благоустройство; ни то, ни другое не подразумевает обратной связи и тем более отказа. В эти десять лет государство достигло совершенства в навязывании себя человеку, способов уклониться несопоставимо меньше, чем во времена «жить не по лжи» – голосующая рука, которую Солженицын советовал по возможности не поднимать, теперь считается поднятой по умолчанию – сейчас, в отличие от советских лет, считают руки, поднятые «против», и именно их малое количество, а не большое количество тех, кто «за», стало критерием легитимности. Диссидентской лазейки, когда на вопрос «Вы советский человек?» (то есть человек, долг которого в том числе – помочь органам) можно было ответить «Я гражданин СССР» (то есть никому ничего не обещавший обладатель паспорта), более не существует – чем меньше требований к лояльности, тем труднее ее избегать; советская власть требовала активной лояльности, эта – молчаливой, в результате и солидарность со всеми государственными гадостями обеспечивается несопоставимо проще, их ведь не обязательно поддерживать вслух, достаточно только не протестовать. Как обеспечивается малочисленность недовольных, рассказывать не надо, все подробности в «Медиазоне».
Наступление двадцатых как повод ничего хорошего не ждать – почему бы и нет. Если надежды традиционно не сбываются, лучше жить без надежд. Заниженные ожидания вообще гораздо более перспективная вещь, чем завышенные, это знает каждый, кто хоть раз начинал какое-нибудь большое дело. Только тот, кто ничего не ждет, сможет однажды приятно удивиться, вот и давайте не ждать. Цвет надежды, как уже бывало – серый.