Аббас Галлямов (то есть не аноним из телеграма, а политолог с именем и даже с биографией, «бывший спичрайтер Путина») пишет, что Путин и его люди интересуются маршрутами эвакуации на случай, если в России все станет совсем плохо – сначала якобы думали о Китае, потом переключились на Аргентину и Венесуэлу. Относиться к таким публикациям как к источникам фактической информации, разумеется, не нужно – вне зависимости от того, действительно ли кто-то рассказал такую историю Галлямову, или сам он придумал ее, исходя из того, что тема здоровья Путина монополизирована Соловьем и приелась. За годы царствования Путин не раз убедительно доказал свою способность скрывать любые планы даже от самых высокопоставленных официальных лиц, которым эти планы в итоге предстоит выполнять, и все давно знают, что мысли Путина никогда не конвертируются в разговоры в политологических кругах. Если и оценивать выступление Аббаса Галлямова, то не с точки зрения достоверности, а с позиции здравого смысла, и в этом случае ничего фантастического в предположениях о релокации нет. В непредсказуемой ситуации четкий маршрут отхода никогда не помешает, и даже если он не пригодится, лучше понимать, куда именно ты можешь скрыться, если что. В общем, вполне можно поверить, что Путин действительно о чем-то таком думает.

Но при этом – вот даже если Венесуэла. Договорился с Мадуро, построил в уединенном месте точную копию геленджикского дворца, обнес крепостной стеной, расставил по стене пулеметы, но сможешь ли жить спокойно, если за стеной – жесткая даже по латиноамериканским меркам социально-экономическая нестабильность, вечная угроза народных бунтов и падения режима, а также ненулевая вероятность американской интервенции. И даже без бунтов и без интервенции – у Путина перед глазами опыт украинских релокантов на его территории, когда вроде бы и угроз никаких нет, но и счастливым такое изгнание не назовешь. Какими глазами Путин смотрит на Януковича, Азарова, а с некоторых пор и Медведчука – вряд ли с уважением, вряд ли с симпатией. Бессмысленные, пусть и сверхбогатые бродяги, ничтожества, у которых не просто благополучие, но сама их жизнь навсегда привязана даже не к договоренностям с Путиным, а к его личному настроению. Проснется не в духе и велит, например, Януковича отравить, почему нет.

Когда Путин в положении принимающего хозяина, ему, очевидно, хорошо. Но он прекрасно понимает, как плохо ему будет в положении гостя. Мы не знаем, встречались ли с Путиным беглые украинцы после изгнания, но если да – понятно, кто на этих встречах перед кем заискивал. Допустим, Путину нравится, когда заискивают перед ним, но когда ему самому придется заискивать перед Мадуро – как он себя будет чувствовать?

Минусы изгнания очевидны, но запасной аэродром при этом нужен, и как быть? Если Путин не находит ответа, попробуем найти подсказку вместе.

Набиваясь в друзья председателю Си, Путин наверняка обсуждал с ним тайваньскую проблему, но, обсуждая ее, наверняка он смотрел на Тайвань с пекинских позиций, то есть как на прозападных сепаратистов, с которыми рано или поздно придется разобраться. Вообще же ему стоило бы изучить опыт Тайваня с гоминьдановской стороны. Неприступный остров, ставший прибежищем для свергнутой центральной власти и остающийся вне ее контроля на протяжении десятилетий, что бы ни происходило в континентальном Китае. Вот бы Путину свой Тайвань, чтобы, если все сложится плохо, в основной России – родитель номер один и родитель номер два, гендерно нейтральные туалеты, памятники Бандере и базы НАТО, а на путинском острове – мир и покой, юбилей великой Победы и Соловьев по телевизору.

Понятно, что в таком виде перед нами абсолютная утопия. Дело даже не в том, что остров в буквальном смысле у России один – Сахалин, и, высадившись на нем и мрачно обозрев окрестности, Путин, конечно, повесится от безысходности. Писатель Аксенов и то золотое восьмилетие, которое формально можно ассоциировать с однофамильцем знаменитого писателя, подсказывают, что путинским Тайванем мог бы стать Крым, но в нынешних условиях это совсем не вариант – слишком близко Украина, слишком туманны перспективы, а даже если бы и не туманны – что делать в нищем изолированном Крыму, как там жить вообще?

Фантазируя о Тайване, надо, как в гоголевской «Женитьбе», к островному положению Сахалина добавить нефтегазовое богатство Югры, лояльность местных элит, как в Чечне, промышленную мощь Удмуртии – ну, совсем чепуха. Теоретически Путину можно было бы отступить в Туву (может, для этого он и бережет Сергея Шойгу, которого, если бы он не был ему нужен, Путин с удовольствием давно бы сгноил в тюрьме) – бедновато, зато выгодная удаленность, внешняя граница, хорошие перспективы местного сепаратизма и вассального альянса с Китаем. Стать на старости лет новым Унгерном – может быть, странно, но лучше, чем новым Каддафи.

Можно и в Чечню. Понятно, что нужны какие-нибудь железобетонные гарантии (компромат? заложники?), чтобы Кадыров не ударил в спину, но это вопрос решаемый. В конце концов, Путин же действительно много сделал для послевоенной Чечни, и было бы правильно, если бы она заплатила ему по долгам. Стать лидером Ичкерии, отделиться от России, встроиться в исламский мир по всем осям, то есть и в Дубае покупать небоскребы, и с талибами делить наркотрафик. Если Москва будет недовольна, отправлять туда своих людей – дом взорвать, театр с заложниками захватить, да мало ли что.

Это все тоже, конечно, звучит как достаточно дурацкая фантазия, но с другой стороны, не в дикой ли фантазии мы и сейчас живем? Другой реальности у нас нет, перспективы распада России если и не высокие, то, по крайней мере, уже такие, что разговор о нем не настолько маргинальный, каким он был несколько лет назад. Каждый более-менее заметный критик Путина хоть раз выступал на тему будущих территориальных перемен, которые, может быть, уже даже неизбежны – в конце концов, четких и признанных хоть кем-нибудь официальных границ у России нет уже сейчас, и любой предметный разговор по их поводу почти гарантированно приведет к обрушению нынешнего административно-территориального устройства. Но Путин остается уже за рамками этого разговора – в нынешней ситуации именно он (и, в общем, больше никто) служит как раз хранителем той Российской Федерации, какой мы ее знаем – с Крымом, Чечней и плавающими границами на украинском направлении. Историческая обреченность Путина, если описывать ее в общем виде, основана как раз на том, что он сопротивляется неизбежности, и когда она восторжествует, первой ее жертвой станет он сам.

Понимает ли это Путин? Если да, то он должен, по крайней мере, претендовать на управление будущим процессом распада. В конце концов, он уже сам неоднократно пользовался «доктриной Лукьянова», предусматривавшей стимулирование сепаратизма в нелояльных государствах (ДНР и ЛНР – буквальные копии «лукьяновских» Приднестровья и Абхазии) – возможно, она пригодится ему для России. Строго говоря, в нынешней российской политике пока нет вообще никого, кто был бы заинтересован в распаде России больше, чем Путин.

Если или когда власть в Москве сменится вопреки воле Путина, гораздо более надежным запасным аэродромом для бывшей элиты во главе с Путиным станет не какая-нибудь дальняя страна, а часть самой России, условный пропутинский пояс, объединяющий, вероятно, несколько самых лояльных регионов, от имени которых или сам Путин, или местные элиты, понятно и убедительно им мотивированные, могут вести торг хоть с Москвой, хоть с Западом по самому широкому кругу вопросов. Какие это могут быть регионы – да какие угодно. Наверное, они должны быть похожи на ДНР и ЛНР, чтобы бедно, страшно и безысходно, и если сейчас в России таких регионов нет, то это значит только, что они будут. Если Путин понимает, что за границей ему не спрятаться, он будет искать аварийное укрытие в России.