Защищать чеченцев от папы римского – это само по себе звучит как абсурдистский анекдот, но что делать, если на десятом месяце войны в наш давний спор на неприличную тему ворвался понтифик, зайдя сразу с таких козырей, каких у нас никто не может себе позволить. Официальную российскую многонациональность нельзя, конечно, считать фигурой умолчания в разговорах об этой войне, наоборот, этот разговор начал сам Путин в первые военные дни, провозгласив себя лакцем, но есть ли дело лакцу до споров славян между собою – Путин исходит из того, что есть, но едва ли он сам в состоянии это доказать. Настаивая на том, что русские и украинцы один народ, Путин не может выйти за пределы собственной же системы координат, в которой одним народом следует считать русских и тех же лакцев (и не их одних, он в той речи много кого перечислял – «я чеченец, ингуш, русский, татарин, еврей» и так далее), но, соединяя два путинских взгляда на единство народов, мы должны считать одним народом лакцев и украинцев, к чему, очевидно, никто не готов ни по ту, ни по эту сторону фронта, поэтому все вопросы остаются без ответа, и лучше лишний раз о них не вспоминать.

И тут вдруг папа. Рассуждая о жестокости российских военных, он назвал самыми жестокими тех, кто «не придерживается русской традиции» – в частности, бурятов и чеченцев, и тут действительно стоит вступиться, по крайней мере, за тех, чью репутацию до сих пор во многом определяет травмирующий опыт двух чеченских войн. Логично, что бородатые мужчины в камуфляже, приветствующие друг друга и нас криками «Аллах акбар» («Ахмат сила», будучи исторически спортивной кричалкой, воспринимается так же, воинственно-религиозно), вызывают ассоциации с самыми зловещими героями прошлых лет, и даже над совсем молодыми кадыровскими боевиками до сих пор встает тень знаменитого лет двадцать пять назад полевого командира с позывным «Тракторист» и ему подобных, которые на камеру отрезали головы российским пленным солдатам. Но девять месяцев нынешней войны – очевидно, достаточный срок, чтобы пересмотреть давние стереотипы. Война исправно поставляет нам самые шокирующие эпизоды самого чудовищного насилия, и при всем объеме поступающей с фронта страшной информации, не было случая, чтобы главным героем какой-нибудь жуткой истории становился именно чеченец. Ни отрезанных голов, ни страшных пыток, ни взятия заложников – ничего вообще. Пожалуй, именно эта война окончательно сформировала их новую репутацию, чеченцы теперь – мажоры войны, «пижоны в золотых тюбетейках». Их не гонят на передовую, над их боевыми тиктоками чаще смеются, чем относятся к ним всерьез, чеченцы реже гибнут, а из плена их обменивают по наивысшему коэффициенту. Они экипированы и вооружены лучше российских военных и несопоставимо лучше мобилизованных. О них если и ходят слухи, то другие – иногда говорят, что они играют роль заградотрядов, не дающих российским военным отступать, но даже такие (очень вегетарианские в сравнении с отрезанием голов) слухи звучат не очень убедительно без фактического материала, которого за эти месяцы так и не накопилось. Если злиться на чеченцев сегодня, то не на их какую-то жестокость, а на то, что они оказались вдруг («вдруг») особо привилегированной группой, благополучие которой делает еще более наглядным несчастье всех остальных.

С бурятами чуть иначе. Об их жестокости действительно ходят легенды с самого начала войны, в том числе в контексте знаковой для истории военного насилия Бучи. Кроме того, популярные у украинцев истории про российских солдат, впервые увидевших унитаз или стиральную машину, логичнее соотносить именно с малыми народами, живущими в отрыве от среднероссийской городской цивилизации. При этом акцент именно на этнический фактор в принципе можно считать манипулятивным – говоря о Бурятии, мы имеем в виду прежде всего очень бедный регион, нравы в котором обусловлены не столько тем, что люди там «не придерживаются русской традиции», а скорее социально-экономическими факторами, которые, впрочем, будучи пересказанными на модном антиколониальном языке, становятся, как и в случае с этническим разжиганием, поводом для самых отвратительных спекуляций – возможно, зловещие стереотипы о бурятах во многом и рождаются как стихийный противовес одиозному мифу о несчастных жертвах русского колониализма, продвигаемому кринж-структурами типа фонда «Свободная Бурятия». Когда тебе на голубом глазу объясняют, что, что бы ни делал бурят, виноват в этом русский угнетатель, естественным будет любой протест против навязывания такой логики. В том, что папа выделил бурят как особых злодеев этой войны, наверняка есть некоторая заслуга тех, кто пытался соорудить из них образ народа-жертвы. Стоит вспомнить и попытки российской пропаганды, в том числе Захара Прилепина, именно на боевом братстве с бурятами как «наследниками Орды» выстроить неоордынскую идентичность современных русских, которые, как во времена Александра Невского, должны противостоять враждебному им Западу – вряд ли кто-то в России всерьез готов считать себя ордой, но если вопрос стоит именно так, то найдется и кто-нибудь, кто начнет готовить новую Куликовскую битву.

Но и привилегии чеченцев, и потешный антиколониализм профессиональных бурятозащитников, и ордынское евразийство казенных патриотов – все это частности, в которые ни папа, ни вообще кто бы то ни было вникать на самом деле и не обязан. Настоящая сенсационность (да даже и революционность) высказываний папы – в том, что, нарушив вечную традицию, он стал едва ли не первым из столпов западного мира, заявившим об отказе смотреть на всех, кто живет в России, как на единый гомогенный народ. Исторически-то для них все мы русские, и новости формата «россиянин с криком «Аллах акбар» зарезал прохожего в Ницце» давно никого не шокируют, все уже смирились с тем, что внутрироссиянские тонкости никого извне не интересуют. А тут вдруг нам предлагают ранжировать живущие в России народы по степени жестокости, и о ужас (собственно, это Мария Захарова и назвала русофобией), русские по версии папы оказались даже не на первом и не на втором месте. Каким бы фактически неточным ни был подход, сам взгляд на Россию как на пространство сосуществования разных и плохо совместимых друг с другом народов – большая сенсация. Это можно считать предчувствием будущего распада страны, можно, между прочим – последствием морального банкротства московской патриархии (гораздо более бесспорный, чем наши иерархи, лидер христианского мира бросает на Россию новый, уже миссионерский взгляд), можно как-нибудь еще – в любом случае, это еще один эпизод вызванных войной перемен, когда незыблемые прежде вещи сами собой становятся предметом для спора.