Но ведь ждали, ждали, потому так и нервничали. В таком неприлично сознаваться, но вы ведь понимаете, что это и была – надежда? Невыносимость последней недели нуждалась в чем угодно, только бы она закончилась. И вот чего угодно как раз не случилось.

Ждали, что объявит о ядерном ударе, введет военное положение, закроет границы, восстановит смертную казнь, отключит интернет, распустит Госдуму – вся драматургия последней недели подразумевала какую-то, скорее всего, катастрофическую развязку, но от нее-то Путин и уклонился, спрятался за классической своей старческой жвачкой, за спинами родителя номер один и родителя номер два (пусть в наших условиях это будут Пушилин и, скажем, Сальдо), и все намеки про хиросимский прецедент и про диверсии англосаксов – они на самом деле о том, что никакой развязки не будет, так и продолжится мобилизация, и бои за Лиман, и массовый отъезд недовольных, и стримы Фейгина с Арестовичем, и вообще все, что было до сих пор, включая и ожидание развязки, про которую тоже ведь давно понятно, что хорошей она быть не может, и поэтому реальная миссия Путина – максимально ее отсрочить, чтобы Россия так и осталась в бесконечном 24 февраля, обустраиваясь в нем, преодолевая все трудности и в импортозамещении, и в военном призыве, бесконечно сдавая и отвоевывая какие-то населенные пункты, обмениваясь пленными, хороня погибших и, по мере привыкания, все меньше беспокоясь по всем военным поводам. Победа и поражение, пусть и по разным причинам, одинаково невозможны, и значит, целью войны становится избежание и того, и другого, а сама война теряет свое главное свойство – всеобщее ожидание ее конца, – и превращается просто в один из признаков российской реальности наряду с другими давно привычными вещами, а те привычные вещи, которых теперь нет, теперь в буквальном смысле заменены войной. Вместо боления за Россию на Олимпиадах или на «Евровидении» – боление за нее же на войне, вместо туризма – отъезды на фронт, в эмиграцию или (этого, очевидно, будет все больше) по тюремному этапу. Формальное требование к Украине – сесть за переговоры, признав при этом самопровозглашенные российские границы, – на самом деле это же и фиксирует: Россия предлагает бесконечную войну и никаких других сценариев для себя не видит.

Их, скорее всего, сейчас вообще никто не видит, но желание остановить именно это военное мгновение настолько же реалистично, как все предыдущие версии финальной цели этой войны для российской стороны. Путин не хочет, чтобы война заканчивалась, но заканчиваются все войны, любые. Формально бескомпромиссная позиция (а аншлюс делает российскую позицию формально бескомпромиссной; Путин, как часто у него бывает, побоялся об этом говорить прямо, но вообще-то да – с этого дня боевые действия ведутся на территории, которую Россия считает своей) делает положение российской стороны более уязвимым – наступать она не в состоянии, отступать не может себе позволить на основании ею же самой поставленных новых ограничений, и значит, инициативы за ней теперь быть не может, и война закончится на чьих-нибудь чужих условиях – хорошо, если на украинских, а то ведь и в самом деле однажды Запад, о чем открытым текстом его буквально просит Путин, заявит о себе как о стороне в этом конфликте.

Эта логика ведет к тому, что любая надежда связана теперь с эскалацией, инициатива в которой будет исходить не от России, но что это за надежда, которая подразумевает военное поражение России, сопряженное и с гибелью ее солдат (в том числе новых мобилизованных, то есть совсем ни в чем не виноватых «простых» людей), и с мрачными перспективами тех, кого сегодня записали в россияне, зафиксировав их фактический заложнический статус. Сделка с дьяволом, которая пугала и на старте, теперь становится единственной реалистичной развязкой, и тот факт, что это Путин выстроил ситуацию так, что другие развязки невозможны, служит очень слабым утешением – да, он виноват в гибели России, но в этой конструкции ключевое слово все равно «гибель», на фоне которого чья угодно вина значения, в общем, не имеет. Зависнуть над пропастью в руках маньяка – такой архетипический сюжет, который обычно сопровождается самыми фальшивыми хэппи-эндами в том духе, что, падая в пропасть, жертва обязательно за что-нибудь зацепится, но понятно же, что на самом деле зацепиться, скорее всего, не за что, и, может быть, разумнее уже сейчас воспринимать происходящее как посмертную или ладно, предсмертную галлюцинацию – если вдруг случится хэппи-энд, это будет приятный сюрприз, но так-то лучше исходить из того, что спасения уже нет и не будет.

Всероссийское оцепенение, в котором едины и те, кто пустыми глазами смотрел сегодня на Путина в Георгиевском зале (не случайно ведь классическую номенклатуру сегодня разбавили посторонними «военкорами» – чисто для настроения), и те, кто получает повестки, и те, кто просто смотрит на происходящее у телевизора, да и те, кто толпится на Верхнем Ларсе – может ли это оцепенение быть нарушено, может ли быть преодолен общенациональный шок, существует ли слово, которое, будучи произнесенным, сделает сто пятьдесят миллионов сильнее этого одного, который с кнопкой и томиком Ильина? Сейчас будет совсем пустая фраза, но другой нет: происходящее сегодня – вызов и обществу, и элитам, и если окажется так, что никто не в состоянии справиться с маньяком, то, может быть, не нужно и переживать – не о чем и не о ком, и жалеть тоже некого, кроме себя. Истраченные возможности ныне живущих поколений, развилки, которые привели к тому, что тысячелетняя судьба Отечества оказалась привязана к воле одного пожилого и неуравновешенного мужчины – от тех возможностей и развилок ничего не осталось, и исходить разумнее из того, что их нет, тысячелетняя история закончилась.