Спецоперацией сейчас в России называют войну, но вообще слово вошло в моду лет двадцать назад, во время второй Чечни, причем саму войну (официоз предпочитал аббревиатуру КТО, «контртеррористическая операция», но возможностей всерьез всем навязывать свою терминологию у власти тогда еще не было) тогда войной и называли, а «спецоперация» – это было что-то более локальное и чаще в тылу, допустим, захват НТВ в 2001 году называли спецоперацией, или какие-нибудь политические интриги; подразумевалось, что Владимир Путин, будучи выходцем из КГБ, ко всем своим президентским задачам относится как спецслужбист к заданию, основной упор делая на конспирацию, запутывание и заметание следов, дезинформирование противника и его дискредитацию – в какой-то момент в газетной политологии нулевых это стало общим местом и банальностью, приелось, но сейчас, когда спецоперация – это главное, что происходит с Россией, самое время вернуться к двадцатилетней давности разговору. За эти годы, помимо прочего, померк образ Путина-кагэбиста – сам он не раз давал поводы понять, что давняя командировка в ГДР и пребывание на шестерочных конторских должностях на формирование его характера оказали меньше влияния, чем пресловутая подворотня и позднейшее вице-мэрство в Петербурге девяностых, имевшем понятно какую заслуженную репутацию, то есть перед нами, если описывать его характер, по крайней мере, сочетание чекистского и криминального воспитания. Возможно, впрочем, обе составляющие друг другу не так сильно противоречат, но, рассуждая об этом, стоит иметь в виду чрезмерную романтизированность самого чекистского образа соответствующим кино – как советским, так и, вероятно, западным, в реальности же сама субъектность лубянского ведомства в советские годы (сейчас ее, вероятно, больше, но мы не про сейчас) остается под вопросом – даже если сам личный состав, к которому в свое время принадлежал и Путин, относится к себе как к особой социальной группе, своего рода рыцарскому ордену имени Дзержинского, в действительности госбезопасность была не более чем инструментом в руках другого ордена, называвшего себя этим словом, между прочим, даже вслух (устами Сталина), и если искать корень путинской власти, нащупывать линию ее преемственности, то не Лубянка, а Кремль и Старая площадь до сих пор находятся в основе всего, а сама правящая группа прямо наследует партии, и те свойства российской власти, которые так удобно было списывать на корпоративную традицию лубянских оперативников, происходят скорее от той из начала ХХ века подпольной террористической организации, противостоявшей обществу и сто лет назад, и теперь – задумайтесь о навязчивой советской мантре «Народ и партия едины» именно как о способе маскировки того противостояния, которое еще в царские времена было заложено в основу партийного устройства и никуда не делось до сих пор.

Законспирированная структура, подменяющая собой формальные институты, заведомое несоответствие лозунгов и реальных задач, система агитации и пропаганды, подразумевающая обязательное манипулирование обществом, да и сама родина, ненужным привеском болтающаяся возле партии – здесь нет спецслужбистской специфики, это подпольщики, однажды занявшие место государственной власти, но сохранившие все свои прежние привычки и навыки – собственно, и Красная армия, которая сейчас как-то по-другому называется, была создана как инструмент партии и существует именно в этом качестве до сих пор.

Крушение советской системы нанесло болезненный удар по государственной модели, сконструированной большевиками, и дальнейшее ее возрождение, в основном пришедшееся на путинские годы, не стоит, конечно, упаковывать в конспирологическую теорию – у них нет секретной инструкции, доставшейся от Ленина и Троцкого (и Парвуса), нет ничего, что выходило бы за пределы смутного «так положено» и «так надо», и образцом, едва ли осознаваемым, служит не доисторическая ленинская или сталинская модель, а та, которую они застали – вырожденческая и полудохлая брежневская. Они идут к образцу 1982 года, не помня и не понимая, зачем он, но другой исторической миссии у них, очевидно, просто нет. Даже в монархиях ответ на вопрос, что такое власть, гораздо более четкий, и это не вопрос тайного знания, а что-то ближе к смыслу жизни – как быть, если система создавалась для мировой революции, потом цель затерлась и отвалилась, а система осталась.

С этой точки зрения украинская война как первое за годы соприкосновение с внешней реальностью стала и первым полноценным тестом на жизнеспособность, первой настоящей спецоперацией, воспроизводящей структуру первых, небольших спецопераций двадцатилетней давности. Говорить одно, подразумевать другое, делать третье, к народу при этом относиться как к опасному врагу или, по крайней мере, помехе – насколько такое поведение может быть осмысленно, возможно ли достижение успеха и что здесь может быть успехом само по себе? – полугода, очевидно, достаточно, чтобы увидеть, насколько жизнеспособна сама эта модель, основанная на двоемыслии, самообмане и механическом воспроизведении ритуалов и обрядов, которые вдруг оказываются важнее всего (в четверг, пока украинцы заходили в Балаклею, Путин по видеосвязи открывал памятник ВОВ под Донецком). Война – частный и экстремальный случай этой системы отношений с реальностью, но разве иначе были устроены все эти двадцать с лишним лет, у них ведь спецоперацией было и обнуление конститиуции, и борьба с ковидом, да даже и сочинская Олимпиада или благоустройство Москвы – дело ведь не в том, хорошее дело делают или плохое, а – как делают и что имеют в виду. Нынешняя спецоперация, будучи самой масштабной и самой трагической из всего двадцатилетнего цикла, ужасает, но и внушает надежду именно на то, что система с ней не справится, и сломается вся модель, в которой во главе государства стоит группа маньяков-конспираторов. Народ и партия не едины, конечно – все идет к тому, что останется только один.