У сенатора Исакова дочка дала скандальное антивоенное интервью, и сенатор, от которого, кажется, никто и не ждал каких-то особенных объяснений, вдруг поспешил выступить – трусливо, гадко, подло, – отрекся от дочки, наговорил о ней даже то, о чем в контексте военного несогласия никто и не думал – лесбиянка, суицидальные попытки, черт знает что еще. Путинская Россия живет в сталинистской матрице, там на скрижалях написано, что сын за отца не отвечает, и никто с этим никогда не спорил, а тут вдруг (он не просто сенатор, он профессиональный спортсмен, то есть человек, который, говоря деликатно, живет инстинктами, а не разумом) человек засуетился, счел нужным отречься, почувствовал, значит, что архаика теперь сильнее писаных правил, и ему за дочку, видимо, отвечать, ну и ответил, выставив себя подонком. Первый такой случай, веха. Было это в пятницу.

А в субботу убили Дарью Дугину-Платонову, и какими бы разными ни были два сюжета, срифмовать их несложно, да и рифмуют – слова «дочь» в разговорах о случившемся заметно больше, чем любых других определений, то есть, как и с Исаковой, обнаружился вдруг консенсус, что дочь за отца отвечает, и хотя с этим хочется спорить – в конце концов, Дарья Платонова действительно была довольно заметным интеллектуальным лидером Z-молодежи, – разделить их с отцом не получается, да и фотография его, схватившегося по-мунковски за голову перед сгоревшей машиной – она уже в истории, лицо войны, лицо страха, лицо угрозы, которая с первой секунды случившегося уже стала всеобщей и сама по себе неизбежно станет определять всеобщее настроение, границы допустимого и ожидаемого, пределы ужаса, которых, кажется, уже просто нет.

Свое «это не мы» украинский спикер Подоляк произнес на следующее утро, но опоздал – в таких сюжетах консенсус складывается в первые часы, если не минуты, и взрыв у Больших Вязем идеально лег в общий событийный контекст этих дней, когда на фронте ничего, зато ПВО работает над всем Крымом, солдаты умирают от подозрительного ботулизма, и украинского дня независимости, который в среду, ждут с той тревогой, которая присуща именно диверсионной войне, то есть вероятность взятия какого-нибудь города любой из сторон объективно невелика, но что где-нибудь что-нибудь должно рвануть, сомневаться сложно, оно и рвануло – в Москве (на самом деле не в Москве, а в Подмосковье, и хотя это такое Подмосковье, которая ближе к сердцу России, чем условная Капотня, – Одинцовский район, путинское Ново-Огарево в пешей досягаемости, но стоит пока зафиксировать – в том городе, в котором веранды Патриарших и почти нет Z-агитации на улицах, и цинковых гробов тоже нет – в этом городе ничего не случилось, даже формально). Из общевоенного контекста смерть Дугиной уже не выдернешь, и коллективная уверенность, по крайней мере, Z-стороны в украинской диверсии оказывается сильнее любого Подоляка – в наших условиях Дарья Дугина будет считаться убитой украинцами, пока не доказано обратное, а доказано оно будет вряд ли – слишком много желающих верить, слишком у многих на их улице перевернулся джип с пряниками.

Стоит при этом помнить, что последний раз, когда в громком убийстве обвиняли (часто те же люди, которые на слуху теперь) украинских диверсантов – это было убийство Бориса Немцова, в котором довольно быстро обнаружился совсем другой след. Версия причастности каких-нибудь российских игроков, и прежде всего спецслужб, тоже обречена на популярность, но убедительности в ней – столько же, сколько в заезженном именно на этой войне «сами себя обстреляли»; умение множить сущности у нас давно привязано к самой наивной вере, и вряд ли убийство Дугиной окажется в этом смысле исключением. Что еще – может, отмороженные энтузиасты, у которых ни начальства, ни кураторов, а только гнев и ненависть, которыми эта война наделила, в общем, всех. Ульрику Майнхоф в первые часы тоже, конечно, вспомнили.

Громкое убийство – потому и громкое, что вызывает самые громкие слова, которые любую точку зрения делают весомее и убедительнее, хотя все при этом остаются при своем – и те, кто зовет сегодня к мести (как будто они вчера не звали к ней же, пусть и по другим поводам), и те, кто пляшет на разорванных останках (как будто первый раз), и те, кто злится на последних (как будто они разочарованы в Люсе Штейн, которую как будто уважали до субботнего вечера). Дугину убили ровно во вторую годовщину отравления Навального, и те, кто сегодня зовет кары на головы радующихся убийству, стоит помнить свое двухлетней давности улюлюканье про рафаэлку и самогон в селе Кафтанчиково – помнить и понимать, насколько они на самом деле одинаковы, Симоньян и Штейн, знакомый опера Медведев и адвокат Новиков. Мечтать, чтоб они сожрали друг друга – бесчеловечно? Наверное. Но важнее то, что о таком и мечтать нет смысла, друг друга-то они на самом деле не сожрут, и сделают хуже только тем, до кого дотянутся – как, собственно, и бомбист с прилепинского фестиваля, до кого дотянулся, того и взорвал.

Что в случившемся представляется бесспорным – не будь этой войны, не сделай Путин 24 февраля то, что он сделал, все остались бы живы, и в понедельник Дарья Платонова снова бы выступила в передаче «Время покажет». Логику мести здесь обессмысливает именно хронология, а логику злорадства – сам факт смерти, впущенной в дом, и сама двусмысленность убийства (кого убить хотели – Дугина, ее, обоих?), и личность жертвы, больше все-таки похожей на сестру Лизавету, чем на несравнимо более бесспорную старуху, должна ведь все-таки дать понять, что смерть не станет разбирать, кого она настигнет, и случившееся с Дугиной просто повышает вероятность будущих убийств в принципе – риск равномерно размазан и по тем, кто шутит про «мою девчонку» или про «это геополитика, деточки», и по тем, кто снова блажит про центры принятия решений. Всем должно быть неуютно и страшно, без исключений.

Убийство Дугиной не оправдывает войну, не делает ее справедливой, не делает дело правым. Искать свою правоту в обгоревшем мертвом теле – и безнравственно, и глупо, вы и правоты там не найдете, и сами сгорите. Жертва войны – всегда аргумент против войны.

Еще стоит обратить внимание на споры об истинном влиянии и весе Александра Дугина – насколько адекватна им его популярность у западной прессы, в какой мере он действительно близок к Путину или хотя бы его советникам, в какой мере Путин воспримет убийство Дарьи Дугиной как вызов персонально ему со всеми вытекающими – видели же мы Путина, буквально убитого горем после смерти Зиничева, которая спустя несколько месяцев стала выглядеть как один из зловещих знаков предвоенного сгущения атмосферы. Трудно представить Путина скорбящим по любимому философу, тем более трудно представить, что у него вообще может быть любимый философ, зато стоит помнить, что Путин – отец как минимум трех (включая Луизу) дочерей, и если что-то его и затронет в случившемся – это как раз то, что у кого-то убили дочь. В этой логике ответный ход – не «центры принятия решений» и вообще не фронт, а внутренняя паранойя, репрессии, террор. В зловонной яме, куда полгода назад рухнула Россия, снова дноуглубительные работы, а выбираться наружу все сложнее.