В своем нашумевшем разговоре с Владимиром Путиным Касым-Жомарт Токаев обозначил себя как главного карбонария ОДКБ не только отказом от признания народных республик, но и напоминанием (прямо Путину в лицо) о том, что после свержения Назарбаева казахские власти создали комиссию, которая занимается изъятием собственности и активов у тех, кто завладел ими, «используя административный и политический ресурс». В стране, где конвертация власти в собственность на протяжении десятилетий была основой политической философии, а главный практик этого принципа – сам Владимир Путин, слова Токаева звучат буквально как если бы он в доме повешенного говорил о веревке, тем более что и зал петербургского форума, где выступали президенты, был заполнен прежде всего теми, кто и составляет основу путинской олигархии, то есть от слов Токаева должно было быть не по себе и им.

Но, с другой стороны, тут уместен и кладбищенский анекдот про «я когда жив был, тоже боялся». Наверное, если бы Токаев пугал их отъемом активов хотя бы полгода назад, им действительно было бы не по себе, но сейчас-то – сколько новых санкций, сколько арестованных яхт, сколько замороженных денег. Конвертировать власть в богатство – это что-то довоенное, теперь же богатство перемалывает война, на фоне которой думать о будущих рисках изъятия даже как-то глуповато. Что-то уже изъято, что-то обесценилось, что-то вне пределов доступа – нет, понятно, что путинские капиталисты еще далеки от ужасов нищеты, но ведь и то свое прежнее благополучие, ради которого, как считалось, все и делается, они тоже оставили где-то там, в феврале, который не вернется уже никогда.

Словом «коррупция» у нас исторически называют любое окологосударственное обогащение, даже если оно происходило не вопреки воле системы, а в ее интересах. Это не вполне точно, но раз уж привыкли, давайте пользоваться этим словом. На коррупции в России нулевых и десятых держалась вся политическая стабильность, а коррупционная круговая порука обеспечивала фантастическую по каким угодно меркам консолидацию номенклатурного класса. Система кормлений стирала грань между государством и миром больших денег. Министр или губернатор были устроены так же, как глава госкорпорации, а тот, в свою очередь – как частный бизнесмен. Все, что возмущало политически активных рассерженных горожан в последние годы – дворцы, виноградники, яхты, самолеты, – было и целью существования номенклатурного класса, и средством удержания власти. Опыт лишенных кормления и тем более севших в тюрьму задавал рамки лояльности, выход за которые принципиально противоречил интересам чиновников и менеджеров – следуя правилам, люди понимали, чем им грозит их нарушение, и чем они будут вознаграждены за их исполнение. Это делало систему исключительно устойчивой.

И понятно, почему тут везде глаголы в прошедшем времени. Даже не в прошедшем – в довоенном. До войны все держалось на страхе потерять богатства, теперь этого страха нет – богатства теряются и так, в лучшем случае редуцируясь до обозначенного Путиным «дома надежнее» (и, как бы это ни звучало, он прав, пусть и не совсем это имеет в виду), которое, в свою очередь, гораздо более жестко привязано к политической лояльности и гораздо сильнее нагружено всевозможными ограничениями, которых по мере войны будет только больше – деньги в России, может быть, и застрахованы от западных конфискаций, но при этом они точно уязвимы с точки зрения необходимости делиться с государством – когда тебя попросят вложиться в реконструкцию Мариуполя, права отказать, конечно, не будет. Придется делиться и еще благодарить за это вслух.

Понятно, что это гораздо менее удобное богатство, чем то, которое было у них до войны. Двадцать лет Путин поощрял их обогащение, а теперь оказалось, что он откармливал их на убой, чтобы в назначенный день принести в жертву своим военно-историческим химерам. Иначе как предательством это не назовешь, и хотя, может быть, такое прозвучит комично, этим словом ситуация описывается довольно точно – Путин предал Абрамовича, Путин предал Авена с Фридманом, и даже верного Сечина Путин тоже предал, и всех своих государственных капиталистов. Ни один из них не может быть рад войне, ни один из них, даже лично обязанный Путину своим благополучием, не может теперь быть благодарен ему за то, что он сделал.

Привычки антипутинской среды уже много лет подразумевают недовольство прежде всего богатством государственных и окологосударственных людей, хотя, скорее всего, именно это богатство много лет и служило сдерживающим фактором от авантюр, подобных нынешней украинской. Люди, у которых виноградники в Тоскане, не хотят воевать – но этих людей, как мы помним, в свое время разоблачали, топтали и высмеивали, и никто не думал, что тем самым он приближает войну. Нынешний Медведев в роли карикатурного ястреба – он выглядит дико, но кому он мешал, будучи тосканским помещиком? То, что до войны называли коррупцией, обеспечивало России относительно спокойную мирную жизнь, которую никто не ценил. Но здесь тоже глаголы в довоенном времени – теперь-то чего. Некоррумпированные генералы штурмуют Северодонецк. Коррумпированные чиновники и менеджеры видят во сне свои яхты, которых у них больше нет.

Перед нами совершенно новая, невозможная до 24 февраля система отношений. Люди, на чьей лояльности строился прежний политический порядок, как минимум перестают быть надежными, а возможно, становятся и опасными. Каждый, кто свое пребывание во власти или около нее рассматривал прежде всего как путь к обогащению – потенциальный миротворец и, значит, скрытый противник Путина, и по всей логике, им уже пора как-то избавляться друг от друга – вопрос только, кому именно от кого именно. Проще, конечно, представить, как Путин кого-нибудь разжалует, лишает денежного потока или сажает, но сам по себе слом прежнего порядка, уже случившийся и уже необратимый, открывает перспективы для самой неожиданной развязки.