Довоенная Россия еще не вызывает всеобщих и бесспорных ностальгических чувств, но список потерь, понесенных обществом в тылу, уже впечатляет, уходит прежний жизненный уклад с ресторанами, театрами, Никольской 2018 года и что там еще было в той России, уходит сама прежняя жизнь, и если искать какое-то главное слово, которое много значило раньше и ничего не значит теперь – наверняка о таком слове можно спорить, но давайте предположим, что это слово «успех».

Стремление к успеху – самое естественное человеческое свойство, каждый хочет добиться успеха в своем деле, даже если само дело маленькое и незначительное; успехов желают, поздравляя с днем рождения, к успеху шел тот пацан из мема, которому не фортануло, успех – всегда на горизонте, и само движение к нему, даже когда он оказывается недостижим, в каком-то смысле и есть жизнь. Конечно, не каждый, отвечая на вопрос о смысле жизни, ответит, что хочет успеха, но на такие вопросы можно и не отвечать – живем, движемся, и однажды повезет. В труде, в личной жизни, да в чем угодно.

Успех – явление социальное, и, достигая его, человек оставляет позади тех, кому, допустим, повезет когда-нибудь потом («потом» – это и «никогда», но категоричность в таких вещах точно не нужна). Успешные люди нулевых так или иначе были противопоставлены лузерам, неудачникам, но с годами общественное соревнование становилось все менее жестоким. Популярная формула про не вписавшихся в рынок – она как бы из девяностых, но в действительности как раз из нулевых, именно тогда ее заездили именно как свидетельство более жестких, но уже ушедших времен, эпохи новых русских и нищих бабушек у мусорных баков. Бабушки в рынок действительно не вписались, но современники старались об этом не думать, рефлексия пришла именно в более благополучное время, которое позволяло уже оглядываться на остальных, и по мере того, как жизнь становилась сложнее и многограннее, доступнее становился и успех. Последний всплеск острого противостояния успешных и неуспешных – тех же времен, лет пятнадцать назад, интеллигентская страшилка про эффективного менеджера, который чужд духовности, которому плевать на людей, и у которого «теперь здесь офис» – но к концу десятых и это стало нестрашным ретро; эффективная бездуховность, развиваясь и взрослея, как-то нашла общий язык с романтической духовностью, и хотя экстремальной формой успеха в конце концов можно было считать нечто совсем неприятное, условного Игоря Сечина, других разновидностей успеха становилось все больше – перебирая яркие образы довоенной России, мы вспоминаем и Кирилла Серебренникова (чей успех, что немаловажно, не только в постановках, но и в спасении от тюрьмы), и Ивана Урганта, и спортсменов, и урбанистов, и много кого еще вплоть до военных – молодой отставник с сирийским опытом и обустроенной жизнью выглядел несопоставимо выигрышнее собственного отца-«афганца»; приходил в кино на какие-нибудь (их тогда много снимали, однотипные скучные фильмы о летчиках) «Крылья» и точно не чувствовал себя лузером. Сейчас он мелькнет в новостях – вернулся на службу, сбили где-то над Конотопом, жена обивает пороги, ничего хорошего впереди.

Об остальных нечего и говорить. Все образы успешного «дорогого россиянина» – и персонифицированные, и просто типажи, – перестали существовать после 24 февраля. Где Ургант, где Серебренников. Много было в последние годы Анастасии Татуловой, владелицы кафе и неравнодушной женщины, сражавшейся с бюрократией и за собственный успех, и за успех таких, как она – на днях ушла с должности, из России уехала еще раньше. Те рестораторы, которых в прошлом году награждали мишленовскими звездами – что слышно про них, работают ли они, в Москве ли? Писатели мечтали о «Большой книге», нет теперь и «Большой книги». В кинотеатрах идут повторы старинных фильмов, сами кинотеатры постепенно закрываются, и уже тот школьник, для которого успехом было сходить в кино с ведерком попкорна, задумается, не пора ли учиться нюхать клей. Спортсмен, которого с младенчества готовили к международным соревнованиям, победит в лучшем случае белоруса, а то и абхаза – соревноваться больше не с кем. Молодой певец будет штурмовать хит-парады, и, если песня выстрелит, сможет поехать вместе с детьми Киселева из «Землян» выступать в Херсоне перед росгвардейцами. Студент престижного вуза, которому собственные оценки и родительские связи позволяли рассчитывать на место, скажем, в «Газпроме» – он, наверное, по инерции еще движется к запланированному успеху, но вот-вот поймет, что работа, бывшая еще вчера работой мечты, теперь исчерпывающе описывается общекорпоративными санкциями и ничего хорошего обещать не может. Журфаковский отличник, полгода назад всерьез думавший о Первом канале, листает теперь разделы вакансий в каком-нибудь пражском иновещании – но его, может быть, и возьмут, а представьте себе Константина Эрнста, тридцать лет строившего лучшее в мире телевидение и вдруг обнаружившего себя на украинской войне в роли безликого орудия, ничем не отличающегося даже не от других телеканалов, а от пригожинской шарашки – человеческая трагедия вообще-то.

Успешный человек сегодня в России – ходячая народная республика. Активный лоялист, соучастник войны, добровольный помощник государства в тех делах, которые чем дальше, тем более делаются мрачными. Кто сегодня живое воплощение успеха – Дмитрий Медведев, Дмитрий Рогозин, Антон Красовский, Тина Канделаки?

Гребенщиков хвастался в середине нулевых – «Я был на Ибице и я был в Кремле», и Кремль был одним из понятных и, в общем, нестыдных критериев тогдашнего успеха. Теперь – сам-то БГ понятно где, но сколько людей, которые в этом смысле не на слуху, то есть не уезжают и не выступают антивоенно и при этом сторонятся Кремля, берут больничный, когда их зовут на митинг в Лужники или на какое-нибудь награждение. Было время, Сокуров на заседаниях спорил с Путиным о Чечне или о своем фильме «Фауст» – сейчас такое совещание уже просто не соберешь, не явится ни Сокуров, ни другие многие, а от тех, кто готов явиться, Кремль сам еще шарахается – однажды перестанет, конечно, и возрожденную «Большую книгу» какой-нибудь чиновник вручит одной из рекламируемых Прилепиным звезд сайта «Стихи.ру». Новые иерархии неизбежно придут на смену тем, которые сломались 24 февраля, но пока иерархий нет никаких, и успеха, значит, тоже нет и не может быть в принципе.

В лоялистских соцсетях рекламируют Z-песню певицы Юты и клип, который для нее сняли лучшие операторы RT. Юта еще на козыревском, то есть лет двадцать назад, «Нашем радио» пела какие-то песни на стихи Евгения Ройзмана, но к успеху тогда не пришла. Получается, успех догнал ее сейчас? Но вообще-то нет – когда запрещен Шевчук, не может быть успеха у русского рок-музыканта, и тут даже не имеет значения, под буквой Z выступает эта Юта или без – она выступает на площадках, зачищенных от Шевчука (и много от кого еще), и этого достаточно, чтобы не уважать ее и не замечать.

Когда официальный успех делается вдруг позорным, логично ждать возникновения альтернативных, неподцензурных иерархий и пространств для достижения успеха. Что ж, об этом можно спросить, скажем, Антона Долина, в поисках свободы успевшего переодеться латышом и огребшего за это едва ли не сильнее, чем тот же Шевчук от российских ментов. Где-то рядом с Долиным те же унижения испытывает Марина Овсянникова – по довоенной логике, ее героический демарш в эфире программы «Время» должен был повлечь за собой давление российской репрессивной системы, но из ее жерновов Овсянникова выскользнула легко, немедленно оказавшись в других жерновах – тех, для которых она навсегда первоканальная путинская пропагандистка. И Долин, и Овсянникова – люди крайне успешные по довоенным меркам, а теперь им нужно добиваться уже другого успеха, более скромного – выдержать давление, которому они подвергаются на той стороне, банально выжить, не дать себя затоптать, и если им повезет, если они выживут – одного следующей весной пустят на Каннский фестиваль, другой разрешат выступить в Киеве. Время неамбициозных задач – наверное, так, но где-то у горизонта маячат и амбициозные. Пока неразличимые, непонятные, но они точно есть. Настоящего успеха добьется тот, кто первым увидит их, кто покажет, как они решаются.