Чего нет (нет – пока, но все-таки четвертый месяц, уж для промежуточных-то выводов время нормальное):
– Нет всплеска преступности. Потока нелегальных стволов через продырявленную границу, и людей, готовых пользоваться теми стволами в быту. Нет ветеранов, которым некуда себя деть по возвращении с войны. Нет и лихих контрабандистов, готовых взять в свои руки объявленный уже правительством «параллельный импорт». То есть, может быть, уже и обозначились какие-то группы интересов, но, видимо, прежние хранители порядка, доминирующее на протяжении всей путинской двадцатилетки силовое сословие, не пускает пока посторонних ни на улицу, ни к границе. Нет даже свидетельств про нищих попрошаек в камуфляже, которые – «да я ж под Мариуполем кишки с асфальта собирал». Наверняка скоро будут, но пока – нет.
– Нет и большого политического репрессивного потрясения. Нелояльную часть общества за три с лишним месяца так и не построили в бесконечный этап ни в сталинском, ни даже в лукашенковском формате. Административок и уголовок, конечно, больше, чем в мирное время, но не настолько, чтобы жизнь была, как в автобусе («половина сидит, половина трясется»). Протестную номенклатуру технично выдавили в эмиграцию, минюстовские («иноагент») и полицейские («розыск по уголовному делу») угрозы звучат чаще всего в спину, когда руки коротки – как будто нарочно. Единственный заметный из новых политзаключенных – Владимир Кара-Мурза – выглядит на общем фоне настолько неестественно, что о нем проще не вспоминать; просто забейте словосочетание «Кара-Мурза» в поиске телеграма или фейсбука и удивитесь.
– Нет и шокирующего ренессанса государственного насилия. Прошлогодние утечки gulagu.net про швабру – сам Осечкин никуда не исчез и делится чаще инсайдами в стиле профессора Соловья, а представить себе новый массив хотя бы такого же, как тогда, задокументированного фсиновского безумия – ну, наверное, патриоты выскажутся (да и высказывались уже) в том духе, что надеются увидеть на швабре бойцов «Азова». За три с лишним месяца не появилось новых свидетельств всплеска насилия со стороны людей в погонах – нет сведений о садизме внутри тюрем, нет и новых историй про «русскую эболу» в полицейских участках. Возможно, мы могли бы увидеть более жестокий, чем в прошлые годы, омоновский разгон уличных митингов, но новых митингов не было – здесь имеет значение и опыт ковидного тоталитаризма, и успешное с точки зрения властей подавление выступлений навальнистов прошлой зимой, то есть, может быть, и есть в Росгвардии какой-нибудь контуженный под Херсоном полковник, готовый ломать колени московской молодежи, но повода дать о себе знать у этого полковника не было, и с точки зрения полицейского террора Россия сейчас – та же, что и была до 24 февраля. Наверняка здесь тоже уместно осторожное «пока», но даже пока – та же, ничего не изменилось.
А что изменилось, что есть:
– Есть беспрецедентное в сравнении даже с девяностыми чувство временности нынешнего порядка. Ожидание развязки, той или другой, неважно – чем бы там на войне все ни кончилось, в тылу отзовется непредставимыми переменами. Будет ли это концлагерь для всех вообще, или будут бои местного значения под Курском, Белгородом, а однажды и под Москвой – в любом случае нечто неприятное однажды придет на смену тому, что есть сейчас.
– Есть и социальный слом, пусть и не такой масштабный, как можно было бояться в конце февраля, но уже сейчас ни с чем не сравнимый. Сотрудники (в том числе рабочие) ушедших с рынка западных компаний, военные, которым вместо парадов и путевок в Крым достались теперь командировки, очень вероятно, в один конец. Благополучные работники благополучных компаний в диапазоне от «Яндекса» до «Аэрофлота» – одним теперь заботиться о «релокации в Израиль», другим – сидеть, уткнувшись в выключенный станок (скорее компьютер, конечно), ожидая сокращений. Те раздражающие неравнодушных праздничные толпы на Патриарших – они ведь не от хорошей жизни прячутся в своем угаре, и следующей гулянки может просто не быть, пожалейте их.
– У уехавших – который месяц в пути, второй, третий? Арендованная квартира в Батуми или Тель-Авиве так и остается приветом из знакомого прежнего мира, затянувшийся отпуск и не более. Тут тоже временность, которая черт ее знает, чем потом прорвется.
– Кому война, кому мать родна. Заезженная такая поговорка, ну и легко ее проиллюстрировать лоснящимся тыловиком, чиновником, снабженцем, политработником. Кто у нас бенефициар войны, кроме Путина? Типажей не так много, но из менее очевидных – вот, скажем, Марка Фейгина вы в довоенной жизни когда последний раз вспоминали? Дело Pussy Riot в 2012, а еще? Вот именно, смайл.
– Озлобленность – даже не та, которая в соцсетях (хотя и в них – для невнимательных создали целый телеграм-канал Дмитрия Медведева; хорошо знакомый нынешнему поколению бывший президент как будто сверх меры наглядно бьется в злобной и отвратительной истерике, каждый пост – как предсмертная записка), а которая вообще. Поводов быть спокойным не осталось, не осталось и поводов быть добрым. Потряхивает так или иначе абсолютно всех. Довоенные моды предстают в новом жутковатом виде – если в мирное время люди мучились депрессиями, пили таблеточки, ходили к аналитику, то теперь-то их круг пополняется каждый день теми, кто и к врачу не пойдет никогда, и лекарств пить не станет, а те, кому полгода назад хватало назначенных рецептов, сползут теперь в клиническое безумие, не будучи остановленными никем. Новая нормальность орет на ближних и размахивает кулаками. Часто до сих пор говорят, что всему виной персональное безумие Путина – скорей всего, так и есть, но если его, всесильного, не удержали верные доктора и адьютанты – кто вас удержит, или ваших суицидальных знакомых, или ту истеричку из фейсбука – где та таблеточка, где та смирительная рубашка? Общенациональный стресс и общенациональное сползание в депрессию – чем и как оно выстрелит, и кто его вылечит, если и ваш, и той истерички аналитик два месяца как уехал в Ереван и пишет оттуда антивоенные (и тоже, скажем прямо, скорее нездоровые по интонации) посты в фейсбуке?
Как в самолетах говорили про кислородную маску – сначала на себя, потом на ребенка (то есть на всех остальных; даже ребенок – это тоже все остальные, потому что никто его не спасет, если не спасешься ты сам). Наверняка у каждого есть ответ, какая развязка ему кажется желательной и лучшей, но ложно понятая эмпатия ставит собственное «я» на последнее место. Люди болеют за других, переживают за других, о себе не думают совсем. Приемлемой ли будет цена победы (победа – что бы это ни значило), если ты сам ее встретишь ментальным и моральным инвалидом, поломанным даже не войной, не льсти себе, если ты не в Мариуполе и не в Северодонецке, а новостями, потребляемыми в сотнях или тысячах километрах от нее. Ты против войны – вот и не участвуй в ней, не привязывай себя к тем, кто ведет ее, очерти собственной линией фронта лично себя. Война не кончится, пока так много людей добровольно превращают себя в точки на штабной карте, впускают ее в себя, пересчитывают собственное будущее на разрушенные чужие жизни. А что если мир от войны только и можно спасти, спасая прежде всего себя?