Законодательный запрет на разговоры о перспективах территориальной целостности России установили еще в сугубо мирное время, когда и разговоров таких, по большому счету, не было. Фактически государство само, как часто у него бывает, декларировало одно из своих слабых мест, и сейчас самое время об этом вспомнить.
Сейчас – это не только во время войны. Российская Федерация в том виде, в каком ее создали в 1990-93 годах, именно сейчас столк-нулась с первым серьезным тестом на свою историческую состоятельность, и, судя по всему, уже не прошла его – представить себе какое угодно хорошее будущее для государства уже невозможно, выбор между годами (или десятилетиями) почти тоталитарной деградации или единовременным крушением, предполагающим, вероятно, какое-то посткатастрофическое возрождение, заведомо долгое и болезненное. Современный нам аналог советских статистических календарей с 1913 годом в виде точки отсчета (до самого конца с 1913-м соотносили все советские достижения от выплавки чугуна до потребления мяса, и приходилось стараться и немножко обманывать, чтобы доказать, что уровень достигнут и превзойден) уже составлен – в качестве недосягаемой вершины в нем разумнее обозначить не довоенный 2021, а допандемийный 2019-й, хоть пандемия теперь и кажется эпизодом прежней мирной жизни – как в ХХ веке за 1913 годом шли не только первая мировая война, но и все события после 1917-го, так и нам еще предстоит поместить украинскую войну через запятую с теми катаклизмами, которые, прямо или косвенно, станут следствием этой войны. Трудно представить, чтобы однажды испытанию не подверглась территориальная целостность России.
Исторический опыт территориального кризиса есть у всех ныне живущих россиян, 1991 год был практически вчера в масштабах истории, и в какой мере он остается для России травмой, можно видеть прямо сейчас, когда эту травму прорабатывает Владимир Путин, уже навсегда дискредитировавший идею собирания земель, а отсюда и до споров о целостности рукой подать. Прямо сейчас в зоне риска Крым. Когда между воюющими Россией и Украиной еще были переговоры, тема Крыма всплывала на них в базовом основном списке неурегулированных вопросов, и трудно представить себе, что должно произойти, чтобы Крыма в этом списке не стало. Саму нынешнюю войну, пусть и с некоторым преувеличением, можно назвать крымской – теоретически можно представить, что уничтоженная ядерным ударом Украина не будет требовать вернуть ей Крым, но только уничтоженная; в любом другом случае разговор о полуострове еще предстоит, и позиции России в таком разговоре уже сейчас значительно слабее, чем даже в 2014 году.
Но Крым именно как спорная земля в нашем сюжете стоит отдельно от остальной России. Крым – единственный сейчас предмет территориального спора с участием нашей страны. Возможны ли другие споры? Вступление Финляндии в НАТО вернуло в моду разговоры о Зимней войне, вроде бы бесславной для СССР, но закончившейся для него некоторыми территориальными приобретениями. Рискует ли Россия, ослабнув еще больше, чем теперь, дойти до обсуждения принадлежности Выборга или Карелии? Даже сейчас такое кажется маловероятным – разве что в Финляндии к власти придут какие-нибудь совсем ультраправые, а Россию к этому времени так порежут на кусочки, что не забрать у нее Выборг будет уже совсем неприлично. Понятно, что геополитические моды меняются довольно часто, но реальное европейское табу, нарушенное Путиным в 2014-м, в том и состояло, что традиция территориальных приращений в Европе закончилась в 1945 году, когда поделили Германию. Даже у любимого нашими комментаторами во главе с Путиным косовского прецедента главное свойство – неприсоединение республики к Албании (и даже символику новому государству определили принципиально неалбанскую). Трудно вообразить, чтобы в обозримом будущем табу оказалось снято, и чтобы та же Финляндия выросла в размерах и ресурсах, не пугая при этом соседей, Брюссель и Вашингтон. Скорее можно представить себе независимую Карелию (до самой Печенги на север), в которой местная номенклатура успешно находит у себя финские корни и учит язык, надеясь вступить в Евросоюз. То же касается и Калининграда – популярный в России страх возвращения его в Германию (и, видимо, прорубание через Польшу Данцигского коридора?) выглядит менее убедительным, чем перспектива четвертой страны Балтии, самой маленькой и самой бедной, конкурирующей с Косовом и в европейских институтах, и в криминальном пространстве. «Раньше у нас героином торговали косовары, потом пришли калининградцы и их выгнали – настоящие звери». Рассуждая о территориальных спорах, можно вспомнить и модный в эти восемь лет украинский троллинг про Кубань, и даже представить, что в порядке компенсации за потери и разрушения в войне Украина уже всерьез требует передать ей не только Крым, но и Краснодарский край, но вряд ли это может стать предметом серьезного международного обсуждения, тем более что о Краснодарском крае повод поговорить есть и без Украины.
В России еще с давних пор (как минимум с первой половины нулевых, если не раньше) есть две особые этнические сюжетные линии, исключительно болезненные для федерального центра, который занимался ими и по линии «репрессивной профилактики», и внешнеполитически. У венгерских, финских и эстонских дипломатов еще в нулевые была традиция инспектировать глухие села на Урале и в Поволжье, проверяя, не препятствует ли российская власть сохранению национальных культур и языков братских финно-угорских народов – соответствующие гарантии неоднократно давал сам Владимир Путин, устраивались и большие этнические фестивали с участием первых лиц финно-угорских государств, и, как говорили, в Кремле всерьез опасаются, что евросоюзовская опека рано или поздно приведет к поддерживаемому извне сепаратизму в самом ценном для России регионе – Ханты-Мансийском округе, на нефтегазовых запасах которого держится едва ли не все российское благополучие, и если мы рассуждаем о том, как в случае большого кризиса изменятся границы России, будущее Югры именно как экономически ценной местности стоит считать наиболее интересным и интригующим.
Через запятую с финно-уграми для Кремля всегда шли адыги – там та же история, страх сепаратизма в сочетании с признаваемой внешней поддержкой, в том числе ближневосточной и даже американской. То же самое – ввиду остроты темы государство и давило экстремистов, и поощряло местную культуру и традиции (в предвоенных новостях было – адыгские активисты добились демонтажа памятника героям Кавказской войны), только вместо Югры здесь – Сочи. Представить себе на очередном витке нашу нынешнюю южную столицу как точку национального возрождения адыгов, вытесненных из тех краев еще при Николае II, вообще несложно, а дальше можно спорить – вся Кубань станет территорией адыгского возрождения или только причерноморская часть края.
Наверное, стоит думать и о перспективах резни в каких-нибудь неочевидных этнически неоднородных регионах. Проще всего (бедность и люди злые) представить что-то нехорошее в Туве, но тем, если совсем грубо, некого резать, и проще представить себе, если дойдет до сепаратизма, самый мирный его извод – условно, даже не заявляя о выходе из состава России, тувинские власти по мере ослабления Москвы, которая ничего и не заметит, начнут выстраивать собственную внешнюю и оборонную политику, и однажды окажется, что Тува в России как бы и есть, а как бы и нет. Для драматичных столкновений стоит искать другое поле – можно подумать о бурятах, переживающих сейчас вообще-то исторического масштаба национальную драму в связи с массовыми потерями на чужой для бурятского народа войне. Потенциально нестабильной в этом смысле кажется и Якутия. Насколько спокойно может обойтись в Татарстане – возможно, это зависит от его (бесспорного сейчас) экономического благополучия, которое в сочетании с особым значением республики для нынешней России и с загадочным (хотя почему загадочным) молчанием Казани на Z-тему вполне может привести к тому, что сохранение государственного единства с Татарстаном на фоне драматических событий в других регионах, включая кавказские, станет ключевой задачей для любой постпутинской власти, и, учитывая и силу Казани, и ее принадлежность к опекаемому Эрдоганом «тюркскому миру», все придет к тому, что счастливой для Москвы развязкой станет создание какой-нибудь «Конфедерации России и Татарстана» (которую потом уточнят до «и Башкортостана»), и это будет совсем новая глава российской истории – с двуязычием, религиозным паритетом и прочим.
Понятно, что такое описание сугубо умозрительное и дилетантское, и на самом деле все будет по-другому. Но что бы ни случилось – в перечислении потенциально кризисных территорий едва ли найдется место для средней полосы. Там нет ни опыта постсоветского нацбилдинга, ни местных самостоятельных институтов, ни народной пассионарности. Что бы ни случилось с Россией, именно русским областям уже сейчас стоит быть готовыми, что их и спросят о чем угодно в последнюю очередь, и ресурсами обделят, и ответственность за что угодно возложат. Россия от Смоленска до Владимира с чрезмерным мегаполисом посреди ее – потенциальный бедный кровоточащий обрубок, которому нет места ни в Европе, ни на Востоке, который никому не нужен и ни к чему не пригоден. Но все плачевные его перспективы – едва ли не в первую очередь от того, что сейчас никто не думает ни о нем, ни о разных, в том числе самых мрачных, вариантах будущего России.
Или думают? Возможно, это издержки сложившихся в путинские годы стереотипов, но кто поручится, что при ослаблении федерального центра и появлении амбициозных сильных игроков за спинами этих игроков не станет прятаться хитрая и всесильная Контора? Татары, якуты, карелы, кто угодно – на трибуне парламента или митинга харизматичный народный вождь, а где-то рядом с ним – неприметный человек в штатском, который и декларацию независимости поможет написать, и экономические связи наладить. Все ли знают, что в Госдуме до сих пор заседает (когда был скандал со Слуцким и журналистками, его много цитировали как председателя комиссии по этике) полковник Аршба Отари Ионович, ветеран госбезопасности, на старте абхазского сепаратизма покровительствовавший основателю республики Владиславу Ардзинбе – «помогал обрасти необходимыми связями» и все такое. Из тех, кто есть сейчас в России – кто более всего готов к переменам, кто лучше ориентируется и в денежных потоках, и в региональных делах, в том числе в устройстве элит? ФСБ. Возможно, ей и демонтировать Россию. Возможно, она уже об этом и думает.