«Медуза» пишет о разнарядке из администрации президента – регионам рекомендовано называть улицы именами Александра Захарченко и Владимира Жоги, два имени, о которых даже не скажешь, что они символизируют непосредственно «спецоперацию» – первый глава ДНР погиб задолго до 2022 года, а кто такой Жога, вообще нужно объяснять специально – собственно, медийной фигурой в России он стал посмерт-но, писать о нем у нас стали после его гибели в самом начале войны, когда Владимир Путин сделал его Героем России (до сих пор донбасских полевых командиров российскими наградами не поощряли), и публика узнала, что у знаменитого Моторолы в его батальоне «Спарта» был преемник со странной фамилией (Жога – это не позывной, а именно фамилия; позывной у него был Воха), отсылающей к афишам концертов звезд шансона.

Где вы были восемь лет – популярный вопрос из методичек первых недель войны можно адресовать не только проукраинским либералам, но и всем заинтересованным лицам, включая медийных дел мастеров на службе российского государства. У них было достаточно времени, чтобы придумать для российской публики полноценную мифологию сражающегося Донбасса или хотя бы понятную систему образов, которая бы объясняла, о ком и о чем идет речь, но серая зона на географичес-кой карте осталась и серой зоной в медиа – по телевизору показывали только Захарченко и потом Пушилина (у которого, даже если не знать о МММ-бэкграунде, на лице написано что угодно, но только не героическая харизма), Моторолу звездой сделала вторая лига пропаганды, прежде всего таблоиды и лично Семен Пегов, а больше никого и ничего и нет. Если верна утечка в «Медузу», что улицы Захарченко и Жоги должны готовить общественное мнение к присоединению ДНР и ЛНР, то можно представить, насколько эффективной будет такая игра – о, я живу на улице Жоги и поэтому понимаю, зачем мне Донбасс. Кстати, кто такой Жога?

Года полтора назад всероссийской сенсацией стала инициатива городских властей Тарусы избавиться от советского наследия в местной топонимике и вернуть исторические русские названия тем улицам, которые теперь носят имена старых большевиков. Мелкая муниципальная реформа в небольшом городке вызвала кучу споров в федеральной прессе и была в конце концов остановлена какими-то вышестоящими инстанциями, увидевшими в отказе от советской символики угрозу нынешним порядкам – государственная политика памяти в путинской России даже не консервативна, а скорее суеверна, российскую власть в равной мере страшит и декоммунизация даже на провинциальном уровне (нельзя отказываться от улицы Ленина, это же наша история, ветераны не поймут), и советский же реваншизм (к тому же памятнику Дзержинскому на Лубянке сколько уже было подходов – и все никак, как будто невидимый барьер – видно, что мечтают вернуть памятник, но чего-то при этом жутко боятся). Самым очевидным объяснением такой непоследовательности стоит, вероятно, назвать их общую, идущую лично от Путина неуверенность в собственном праве на историю. Даже сам новейший период, над пересказом которого в принципе давно работают и пропаганда (сколько сняли фильмов о Путине), и школьная индустрия (после 24 февраля опять переписываются учебники), так и не сложился в цельное повествование, которое продолжило бы тысячелетнюю летопись – нет четкого и общепринятого взгляда на советский период (кроме войны, которая, впрочем, тоже зафиксирована в самом общем виде), тем более нет и девяностых (отсюда, вероятно, и болезненное отношение к Ельцин-центру, у которого все четко, но не так, как нравится путинскому мейнстриму; а как ему нравится – неизвестно, особенно если учесть, кому Путин приходится преемником), а путинское двадцатилетие состоит из не очень хорошо связанных между собой разрозненных эпизодов, ранжированных по непонятному принципу – в агиографических фильмах о Путине подробно говорят о том, как однажды в Дагестане он не стал пить водку, «выпьем после победы», потом Мюнхенская речь, потом спор с Дерипаской про Пикалево, а даже главные трагические вехи – «Курск», «Норд-ост», Беслан, – идут фоном или вообще уводятся далеко за кадр. На уровне символов – понятно какая эклектика, гвардейцы в киверах стоят караулом во время вручения модернизированных звезд Героя соцтруда, ФСИН ведет свою родословную от тюремного ведомства Российской империи, а ФСБ и армия – от ВЧК и РККА соответственно. У Путина и его государства нет представления и о собственном месте в истории, поэтому, когда они пытаются думать о чьем-то чужом, получается или памятник бабушке из композитного материала, или улица Жоги в новом микрорайоне, бесконечный «проектируемый проезд». Фирменная черта именно этой эпохи – всевозможные памятники киноактерам в соответствующих ролях. Возле Минобороны поставили не условного Жукова, а героев фильма «Офицеры» (и сам Лановой, пока был жив, работал главным ветераном, почти героем войны), на Петровке, 38 – Жеглова и Шарапова, и даже у английского посольства – Холмса и Ватсона из советского кино. Самый удачный путинский памятник – мемориал в Ржеве, – тоже, в общем, постмодернистское высказывание, изваянная песня «Журавли», также укладывающаяся в логику исторического карнавала, устроенного не столько для сбережения памяти, сколько для заполнения пустот.

Путинское государство существует в зазоре между своей патологической закрытостью и тем, что показывают по телевизору или формулируют в речах, и чему даже и не нужно верить (ровно так и была устроена основополагающая для этих восьми лет концепция «их там нет», подразумевавшая консенсус по поводу того, что правда, пусть и общеизвестная, не должна произноситься, чтобы не повредить высшим интересам), и обе части реальности, настоящая и выдуманная, не годятся для того, чтобы быть историей, она из них не складывается. И если ты сам в истории посторонний, временщик, самозванец – то права вести в историю Жогу или еще кого-нибудь у тебя нет. Новые таблички в проектируемом проезде не приживутся, улица через год станет Абрикосовой или Виноградной, памятники бабушке расползутся по частным коллекциям, а Лановой с Фрунзенской набережной уедет в «Музеон».