«В этом году первый раз смотрела послание Президента. Последние месяцы я стараюсь погрузиться и разобраться во многих вопросах, которым раньше не уделяла внимание. Инициативы и проекты, которые были озвучены, у меня искренне отзываются и я знаю, что пойду за них голосовать», – такой страшный на самом деле текст, финал «Тридцатой любви Марины», живой человек, молодая женщина, которую мы помним настоящей – теперь такая. Два месяца назад, после «голой вечеринки», Настя Ивлеева плакала и говорила, что готова принять любое наказание, и можно было подумать, что это будет лишение заработков, изгнание, даже тюрьма, но оказалось, что нет, наказание бывает и такое – Настя посмотрела, Настя погрузилась, Настя разобралась, Настя отозвалась, Настя проголосовала. Максимально жуткий эффект – именно от сочетания того, что еще не забылось, остается совсем свежим в памяти – Настюшка-опасность, тот самый жест про длину члена в интервью Дудю, «Орел и решка», да даже слезы в том видеообращении, и дальше как обухом – вот эта мертвечина казенного копирайтерского текста с «Президентом» с большой буквы. Спасалась от наказания, была готова платить за это цену, ну и цена оказалась вот такая – отказаться от себя. И от слез, и от члена, и от орла, и от решки. Стать выпотрошенным чучелом в коллекции института развития интернета, повиснуть на крючке в пыльной вонючей кладовке рядом с другими такими же несчастными, которые кто в поисках успеха, кто спасаясь от угроз, уткнулись в один и тот же жизненный тупик, который, возможно, хуже и тюрьмы, и физической смерти.

Война развязала государству руки прежде всего в отношениях с подданными, стало можно не стесняться, стало можно не скрывать, чего они от нас хотят на самом деле. В самом общем виде – послушания, лояльности, подчинения, но помимо очевидных военных дел – кому идти в окоп, кому плести маскировочные сети в тылу, – возникло и довольно быстро оказалось доведено до предела главное устремление, главная, наверное, государственная мечта, государственный интерес во внутреннем мире человека.

Система ценностей, сочиняемая, уточняемая и дописываемая на ходу (вот даже в декабре прошлого года – кто знал, что в Москве нельзя танцевать голыми?) и в ускоренном, конвейерном режиме внедряемая – не в души, душой они готовы пренебречь, а именно в рациональное, в голову. Разрозненный, эклектичный и на самом деле очень небольшой набор вещей, провозглашенных жизненно важными – ну что там, ВОВ, «традиционные ценности» (выстроенные от противного, от неприятия западных сексуальных свобод), скорбь по детям Донбасса, почтение к ветеранам СВО, дружба народов – нет даже какой-то формальной православной нормы, религиозная духовность проходит совсем фоном на задах гражданской системы ценностей, которая, в свою очередь, выстроена на почти демонстративном неверии, и как будто это и есть самое важное – в каждом пункте декларируется прежде всего неискренность, ненастоящесть.

Ту же Ивлееву – она ведь актриса, и на телевидении много лет, притворяться в любом случае умеет, ну вытащили бы ее на подробный телевизионный разговор с каким-нибудь хотя бы Корчевниковым, он бы за минуты нащупал среди десятка имеющихся тем хотя бы одну, которая хоть краем задевает ее за живое – ну черт его знает, воспитание детей; Настя любишь детей? – Люблю, – ну и дальше уже по посланию, что в нем было о детях. Но это как раз и не нужно, любая живая эмоция даже по темам из списка положенных, идет в минус – нет, нужно именно, чтобы бросалось в глаза максимально бесспорное «на самом деле я так не думаю, но нужно делать вид». Обкатывали в политике, на телевидении, в подконтрольной части гражданского общества, а теперь вышли на всероссийский простор – раньше болванчиком, повторяющим чужие слова, в которые он сам не верит, должен был быть только карьерист, а теперь – каждый, сверху донизу.

Откуда это идет – может, от их собственного, путиных, кириенок и прочих, неверия ни во что и желания мерить всех собственной меркой; может, от какого-то неудачного опыта – были же, наверное, времена, когда они в своей жизни искали союзников и единомышленников, а находили – ну, так везло, – только продажных циников и по ним уже сформировали свое отношение к людям вообще. Образцовый лояльный гражданин для них – сломленный, изнасилованный, с выжженной душой, заведомое ничтожество, которое никогда не поднимет взгляда и никогда не скажет, что думает, понимая, что лишен такого права навечно.

В их версии тоталитаризма общество шагает строем не в марше энтузиастов, а – в ногу, конечно, и не сбиваясь с ритма, не не более того, энтузиазм нужно изображать, и не дай Бог у кого-нибудь он окажется настоящим. Об одной из дочерей Путина известно, что она занималась акробатическим рок-н-роллом, ну и пусть это будет метафора всей путинской системы ценностей – все ведь видели, как люди пляшут по-настоящему, на дискотеке, на концерте, на карнавале, а в профессиональном танце техника настолько выше, чем у обычных людей, что не остается места ни для чего человеческого, ноль души, ноль секса, пустые глаза – и видимо, это и есть их идеал.

Мертвое слово, мертвая мысль, если слезы – только фальшивые, если смех – натужный, неестественный. И поскольку это уже повсюду, то как будто и привыкаешь – ну а что, такие правила, так, может быть принято, почему нет. Но наступает день, и ты с ужасом видишь, что единственное живое место посреди этой мертвечины – окраинное московское кладбище.

4 марта 2024

Алексея Навального похоронили по-человечески.

Даже так: Алексея Навального похоронили по-сверхчеловечески. Все сравнения, звучащие в эти дни, до неприличия неточны. Сахаров? Народный депутат и лидер легальной большой фракции, академик, восстановленный в званиях и наградах, фигура, чье значение к моменту смерти не оспаривал никто во власти. Высоцкий? Ведущий артист популярнейшего театра и кинозвезда, автор песен, некоторые из которых даже издавались на официальных грампластинках, званиями не увенчанный (хотя на гражданской панихиде Никита Михалков скажет, что вот кто у нас настоящий народный артист), но и не диссидент, и не подпольщик, претензий к нему государство не имело. Листьев? Не только знаменитый журналист, но и генеральный директор нынешнего Первого канала, попрощаться с ним придет президент Ельцин, какие тут вообще сравнения могут быть. Такого, чтобы десятки тысяч людей шли прощаться с погибшим в тюрьме осужденным, который для государства – не просто никто, а маркированный враг, «включен в реестр террористов и экстремистов» и все такое прочее, и чтобы в день погребения до ночи, и потом завтра, послезавтра люди все шли и шли, заваливая могилу цветами – не бывало такого ни с политиками, ни с артистами, ни с поэтами. Национальная история, в реальном времени творимая вопреки государству, и не просто без его участия, но преодолевая его нежелание видеть этих людей, эту могилу, эти цветы.

Тут если с чем-то и сравнивать, то только с теми эпизодами коллективного опыта, когда общество оставалось наедине с большой бедой, а государство, привыкшее красоваться в роли вечного хозяина положения, вдруг растерянно отползало в тень, не имея ни слов, ни планов действий. Так было, когда на севере погибала большая атомная подводная лодка, так было, когда в Москве террористы захватывали театр, а в Осетии – школу, и каждый раз оказывалось, что общество впервые за долгое время смотрит беде в лицо прямо, без государственного посредничества, а потом, когда власть все же приходила в себя, открывалось на годы вперед пространство споров о том, все ли было сделано правильно, и сколько в трагической развязке процентов государственной вины. Здесь так не будет, здесь – и тоже как будто впервые, – государственная вина бесспорна и стопроцентна, и люди, пережившие беду, это знают, на государство они не рассчитывают и свои отношения с ним строят на взаимном непрощении, нет ни иллюзий, ни надежд, а самое мирное чувство, которое сейчас только может быть – наверное, усталость, потому что сколько можно, в самом-то деле.

В этой кладбищенской точке, помимо сюжетной линии Алексея Навального, сошлись все линии, прочерченные через Россию за последние годы – военная, репрессивная, социальная, культурная. Очередь, тянущаяся на кладбище, кажется прямым продолжением всех протестных толп, начиная как минимум с 2011 года – да, разумеется, но ведь не одних лишь протестных, и жаль, что кроме эшника с камерой некому провести соответствующее исследование – вообще-то очевидно, что эти люди в своей жизни встречались не только на митингах и в московских ОВД, но и на Никольской 2018 года, и на концертах тех артистов, которых еще пять лет назад никому не приходило в голову называть оппозиционерами, да и просто на улицах той Москвы, которая когда-то хорошела, не имея в виду, что над лавочками и велодорожками будут висеть билборды с лицами героев СВО. Та легкая удушливость десятых, против которой им хотелось протестовать – в сравнении с тем, что есть теперь, она кажется недосягаемой свободой, и каким бы спорным ни было это противопоставление (понятно, что из той удушливости все нынешнее и выросло), именно оно определяет облик сегодняшней России, в которой Владимир Путин ведет войну и против этих людей тоже, а возможно – против них в первую очередь, потому что с Украиной непонятно, как и чем все закончится, а всеобщая покорность внутри России – вопрос уже пожалуй что и выживания.

И когда уже проделана колоссальная работа, когда наведен порядок, когда все цели СВО достигнуты внутри России, и как будто муха не пролетит, и когда сама могила, в общем, должна свидетельствовать прежде всего о том, что все вот это навсегда – порядок рушится, и становится ясно, что ни о какой всеобщей покорности речи быть не может несмотря на все, что сделано в эти два года. Все возможные лазейки как будто законопачены, но откуда-то все равно пробивается ветер истории, который дует Путину в лицо так же безжалостно, как в те прежние времена, о которых он хотел бы забыть и повторения которых хотел бы избежать любой ценой.

Они не повторятся, конечно, и все надежды, которые хотелось формулировать в эти дни, кажутся все-таки сомнительными – если людей собрала вместе смерть, то что же, ждать следующей смерти? Да даже если – кто должен умереть, чтобы пришло больше, чем к Навальному? Нет такого человека, и видимо, не будет. Ждать смерти Путина, чтобы те же люди вышли на улицу уже не плакать, а радоваться – слишком унизительно для надежды, да и на что надеяться, на очередного преемника? Глупо. А что еще? Да как будто ничего.

Но это ведь на самом деле и не про надежду разговор. Ее нет, но в такие дни становится ясно, что нет ее и у Путина. Он должен знать, что он не войдет в историю положительным героем. Что его планы не сбудутся. Что построенная им система неустойчива и вряд ли сохранится в прежнем виде без него. Что война, которую он ведет, не подразумевает вообще никакой приемлемой для России развязки, не говоря о победе. Наконец, что когда он умрет, все цветы, которые положат на его могилу, будут собраны по разнарядке, и такой (не только количественно, конечно) очереди проститься с ним не будет, не может быть. Он никому не нужен даже теперь, на пике своего могущества, и ему – в отличие, между прочим, от каждого, кто шел в эти дни к могиле Навального, – некуда спрятаться, некуда себя деть ни в России, ни за границей.

На протяжении многих лет власть сознательно и целенаправленно работала на всеобщую безысходность и безнадежность, добивалась ее от людей, не понимая, что если у них безысходность, то и у самой власти впереди ничего хорошего. Навальный умер заключенным, и это как будто худшая судьба из возможных – но посмотрите на когда-то главного объекта его атак, Медведев как раз в эти дни много появляется на публике – повернется ли язык назвать его победителем, выглядит ли он счастливым человеком, есть ли у него будущее даже в сравнении с Навальным – который умер?

В этом, наверное, и секрет. Те десятки тысяч у могилы в масштабах страны – ну, мало людей, кто спорит. Но это «мало» в бесконечность раз больше того нуля, который есть у власти. Та надежда, которая промелькнула в эти выходные на самом трагическом фоне, какой только может быть – очень слабая надежда, но даже она для власти недосягаемо велика, потому что им там у себя надеяться не на что вообще.