С Вячеславом Лебедевым прощались в Колонном зале, был Путин – один, еще до того, как открыли двери для всех, потом смогли зайти все желающие, и через час процессия уже уехала через ХХС на кладбище. Нет повода смеяться над тем, что желающих проститься с председателем Верховного суда хватило всего на час, и вообще было бы странно, если бы к таким людям не зарастала народная тропа. Тут важнее контекст – эталонные, образцовые государственные похороны, непрерывная с советских еще времен традиция и по месту прощания, и по месту погребения, и по непреодолимому (да ведь никому и не хочется на самом деле его преодолевать) разрыву между обладателями высших почестей и теми, чья роль в истории и память от званий не зависят, тем более что званий никаких и нет. Все как в книжке Владимира Войновича о писательской иерархии, в которой одним достаются пыжиковые шапки, другим ондатровые, а наименее статусный пусть довольствуется шапкой из кота – это, понятно, не только о шапках, обо всем, о квартирах, машинах, дачах, и о кладбищах тоже, советские иерархии формировались искусственно, и едва ли кто-то всерьез считал лучшими людьми страны лауреатов Ленинских премий или Героев соцтруда – те ложились на самое престижное Новодевичье, а обделенные – где придется. Наше историческое равноденствие – девяностые, когда на Новодевичьем хоронили Никулина, одновременно и народного кумира, и носителя всех положенных званий (и президент Ельцин чуть ли не единственный раз выступил со специальным траурным обращением!), ни до, ни после формальное с реальным так не совпадали, но вообще – случалось и такое, что некий заведомый классик уступал свою заранее зарезервированную могилу нетитулованному, но безусловно заслуживающему (как Сергей Бондарчук – Василию Шукшину), или дело доходило до взяток (Марина Влади вспоминала, как Кобзон, когда обсуждали похороны Высоцкого, выложил перед директором кладбища пачку сторублевок – тот отказался, похоронил так), ну и историческая стихия сама по себе невидимой рукой уточняла существующий порядок – номенклатурная герметичность Новодевичьего повысила статус Ваганьковского, которое со времен еще Есенина, всеми любимого, но не титулованного, стало пристанищем именно для таких – кто без званий, но к кому народ пойдет, а когда и оно стало слишком престижным, пришло время Троекуровского, на котором уже в наше время сложился маленький некрополь важнейших наших современников от Немцова до Крылова и от Лимонова до Просвирнина – людей, при жизни балансировавших на грани допустимого в политике, ходивших под уголовными делами, а то и отсидевших, власть – то по чьим-нибудь депутатским ходатайствам, то просто за деньги, – соглашалась посмертно впустить на относительно престижный погост, не то чтобы запоздало отдавая дань заслугам, но скорее из желания показать, что уж с мертвыми-то она не воюет. Точнее, не воевала, раньше.

То, что происходило вокруг Алексея Навального после его смерти – это уже неотменяемый факт политической истории России. Со всеми остановками: поиски тела, государственное хамство, отчаяние матери, почти публичный торг по поводу похорон, две недели с непогребенным телом – этого уже никуда не денешь, это уже было, и это часть коллективного опыта, который с российским обществом навсегда. За политической суетой этих дней, за спорами об обмене на Красикова и прочем не укроешь главного и беспрецедентного – государство сознательно повело себя так, чтобы минимизировать возможность проститься по-человечески. Промежуточная развязка с назначенным временем и местом похорон выглядит формально счастливой, до классического «как собаку» еще очень далеко – даже и кладбище нашли в городской черте, и церковь для отпевания есть (а даже это до последней минуты не было очевидно). Двух недель неопределенности, вероятно, достаточно, чтобы не думать всерьез о том, что процессия может перерасти в политическую демонстрацию – тут уж все настолько вымотаны, что похоронить и забыть, надеясь, по крайней мере, что угрозы ультралоялистов выкопать тело из могилы так и останутся формой только морального давления – это вообще стоит добавить в коллекцию «вы находитесь здесь»; хорошей новостью станет сама неприкосновенность могилы, в наше время и в этом нельзя быть уверенным.

В бумажках, которые лежат на столе у Путина, про Алексея Навального написано понятно что – террорист, экстремист, оскорбил ветерана, неоднократно осужден, ну и связи с западными спецслужбами сомнений не вызывают. Но даже в нынешнем своем состоянии Путин, не говоря уже о тех, кто составляет для него всевозможные справочки – они не могут не помнить, что речь даже формально идет о политике, который всего десять лет назад занял второе место на выборах мэра российской столицы, о человеке, чья судьба три с половиной года назад была поводом для международных переговоров, в которых Путин почему-то еще был в состоянии понять, что отказывать человеку в лечении – не по-людски. Много лет работали целые подразделения внутри власти и около, которые противодействовали политику Навальному не только репрессивными, но пропагандистскими и политическими методами – да хотя бы они имеют право с ним проститься, он же, по сути, их кормил столько лет. Даже если считать, что с какого-то момента («оскорбление ветерана»? начало СВО?) Навальный поставил себя вне российского общества – даже в этом случае никуда не деваются, по крайней мере, бывшие сторонники, для которых эта потеря все равно останется потерей, очень немногие в состоянии по-настоящему вычеркнуть из памяти фигуру, которая когда-то что-то для них значила. Даже с самой неоппозиционной точки зрения Навальный заслуживает человеческих похорон, и такая бесспорная вещь сейчас как будто нуждается в том, чтобы ее доказывать, хотя на самом деле не нуждается – но не потому, что это неубедительно, а потому, что не хотят. Когда убили Немцова, когда умер Лимонов, когда погиб Просвирнин, такие вещи сомнению не подлежали – теперь тоже не подлежат, но есть нюанс. Это можно было бы назвать бестактностью к сторонникам Навального и сочувствующим, но это не бестактность, это сознательное издевательство, чистый садизм.

В какой-то момент они взяли себе в союзницы смерть. Не сразу, но еще задолго до войны она стала общепризнанным политическим фактором, буквально – идя в политику, человек должен понимать, что его карьера подразумевает не только участие в выборах и митингах, но и риск быть убитым (максима «Это политика, деточки, здесь могут убить» от кремлевских пиарщиков – это давний и, как теперь кажется, глубоко вегетарианский 2007 год, убийство нацбола Червочкина в Серпухове и похороны, казавшиеся продолжением убийства, хотя всего-то – ОМОН дежурил у кладбища, и эшники снимали пришедших на камеры). Посадили смерть с собой за стол, сидит с ними, участвует в совещаниях, вставляет реплики, все чин по чину. Но это раньше. Теперь – наверное, потому что война, в которой смерти несравнимо больше, и она обесценивается, как и жизнь – перестали уважать ее, отсадили от своего стола, отправили в угол за отдельный стол (и, следуя тем традициям, которыми они гордятся, выдали ей ложку с дыркой), и им кажется, что теперь она с ними не на равных, что она теперь полностью подчиняется им, были хозяевами жизни, стали хозяевами смерти. Но это только им в их угаре так и кажется, со стороны посмотришь, и тоже картина бесспорная – сидят люди, совсем потерявшие представление о границах допустимого, и не понимают, что она все равно рядом – с ними, прежде всего с ними, и никому и никогда не удавалось ее себе подчинить. Эти две недели запредельного бесстыдства в таких вещах, где бесстыдство особенно чудовищно – теперь эти две недели навечно («намертво») вписаны в биографии и персонально Владимира Путина, и всех его людей, в этом поучаствовавших. Повод вспомнить об этих двух неделях обязательно будет.