Что полностью куда-то ушло, пропало за два военных года, и что было почти бесспорным и всеобщим поначалу – ощущение скорой развязки, ожидая которую, можно задержать дыхание (условно – уехать в Казахстан на пару месяцев, а там видно будет) и при этом не задохнуться, потому что вот-вот все закончится, и снова можно будет дышать. Развязки не случилось, война то ли затянулась, то ли, если судить по линии фронта, замерла, дыхания уже никто не задерживает, потому что сколько можно – ясно уже, что все надолго, и даже если перестанут стрелять, Путин никуда не денется, и нужно исходить из этого.

Ожидание развязки сменяется сосуществованием, но в наших условиях сосуществование – вещь слишком размытая; понятно, что зет-патриот, антипутинский эмигрант и представитель «молчаливого большинства» сосуществуют с Путиным по-разному, но понятно также, что затянувшееся время размывает четкую систему координат 2022 года. Лояльным свойственно разочаровываться, нелояльные и прежде всего те, для кого нелояльность в эти два года стала профессией, работой, рискуют эту работу потерять, и там уж посмотрим, что было первично, нелояльность или работа. Ну и у молчаливых с течением времени, как всегда бывает, больше поводов определяться – еще одна волна мобилизации, и вдруг окажется, что не такой ты на самом деле и молчаливый, и кто-то в тебе все это время дремал – солдат или релокант.

Этот разговор, наверное, прежде всего о тех (или для тех), кто встретил 24 февраля в ужасе и ненависти, а спустя два года, наблюдая и за двусмысленным поведением Запада, и за репутационными потерями Украины, чувствует себя затухающим маятником, а если не затухающим, то безумным – когда торжествует realpolitik, человеку с эмоциональным или моральным подходом становится грустно или одиноко, ну и заодно выясняется цена тем эмоциям или морали – легко проклинать, когда все проклинают, а когда все («все») подуспокоились и, как в тюремном анекдоте, отводят глаза, поясняя, что «ничего еще не доказано», трудно удержаться в том, двухлетней давности стартовом состоянии, когда небо падает на землю, и ты задержал дыхание.

Выдохнул – уже давно, но просто выдохнуть – это как раз для «молчаливого большинства», а чтобы перейти в него из ужаса и ненависти двухлетней давности, нужно некоторое усилие. Нет, не предать себя – это все-таки слишком. Но соглашаясь сосуществовать и терпеть, понимая, что все равно ничего не изменится, и что исходить надо из того, что есть – куда деть позапрошлую зиму и те чувства, которые тогда накрыли? Просто забыть?

Переход от «будьте вы прокляты» к «ничего не поделаешь» – он и сам по себе страшный на самом деле, деморализующий, а еще он оказывается испытанием для чувства меры, и далеко не каждый остановится на «ничего не поделаешь». Видели ведь мы и таких, чей радикализм «анти» легко конвертировался в радикализм «про». Их оставим за скобками, все-таки любой активизм практически всегда балансирует на грани патологии, а если без патологий – ну да, странно и неправильно пускать поезда под откос, когда это уже перестало быть актуальным, и ты сдержаннее реагируешь на новости (да и новостей стало меньше), соотносишь себя уже не с пассионарным меньшинством, а со «всеми», если уезжал в условный Казахстан – тихо возвращаешься, если было что-то опасное в соцсетях – удаляешь. Примиряешься, в общем, с реальностью.

А как примириться без прощения? И вдруг оказывается, что, чтобы успокоиться, надо простить. Вот буквально Путина и буквально за все, что было в эти два года. За войну, за смерти, за внутрироссийские безобразия, за посадки, за Пригожина, за антизападный цивилизационный выбор, за украденное (ладно, примиряющийся не скажет, что украденное – но, по крайней мере, радикально переформатированное) будущее, вообще за все. Возможно ли такое прощение? Как будто нет, но тут ведь вопрос, как в этом прощении соотносятся персональное и всеобщее и как на самом деле первое зависит от второго. Вот Сталина же простили, объективно – его переход в статус спорной фигуры в сравнении с тем, чем он был для общества в конце восьмидесятых, это именно что прощение. Путин спорная фигура уже сейчас, и нашим Гитлером он не стал в том числе и по внешним причинам – кому-то более существенным показалось моральное банкротство либералов, кому-то – насильственная мобилизация на Украине, кому-то еще что-то, и как-то уже получается, что все одинаково спорные, и никакого Гитлера нигде нет. И чем меньше новых формальных («гитлеровских») поводов относиться к Путину так же, как утром 24 февраля 2022 года, тем проще оказывается его простить.

Что ж, кто готов, пусть прощает – что мы, звери, что ли, какие. В конце концов, способность прощать, в том числе прощать врагов – важнейшее и положительное человеческое свойство. Только имеет, наверное, значение, чем прощение вызвано – великодушием или безысходностью, и какой был выбор у прощающего – казнить/миловать или сопротивляться/терпеть.

Прощать Путина сегодня – выбор безысходности, а нагрузкой к нему – соучастие, хотя бы потому, что ты-то, допустим, простил, а убитые не простят, и значит, ты теперь против них. В безвыходном положении прощение – это согласие, которое, как его ни объясняй, ничего общего с великодушием не имеет.

Простить Путина можно будет только тогда, когда он будет по-настоящему наказан, когда с его лица сползет нынешняя самодовольная улыбочка, когда он сам, в конце концов, попросит о прощении – специально ждать, наверное, не стоит, поводов задержать дыхание давно нет, но нет и поводов мириться. Путин надолго, и с этим ничего не поделаешь – вот и не делайте. Ни шага навстречу ему, ни мысли в его пользу.