«Мы русские, какой…» – в оригинальной версии был «восторг», но его монополизировала и дискредитировала путинщина, и тут бы маятнику качнуться на «позор», но стоит сказать спасибо тем, кто пытался стать оракулами позора в первые военные месяцы, хорошим русским под бело-сине-белыми знаменами, идеологам коллективной ответственности, заклинателям санкций и репараций, тем, кто претендовал на то, чтобы стать бенефициаром поражения – они не справились, они теперь растерялись и притихли, и с ними где-то растворилась и идея стыда за принадлежность к народу, не будет дерашизации, не будет и навязанного покаяния; по мере успокоения (и даже не скажешь, что послевоенного – уже сейчас невоенные сюжеты по умолчанию перевешивают войну, и даже гибель очередного российского корабля не ломает новостной поток, в котором важнее корабля будут президентские выборы, «Слово пацана» и прочие не имеющие отношения к войне дела) оказывается, что Россия плюс-минус прежняя, по телевизору тот же Киркоров, а быть русским – видимо, смотреть Киркорова и заодно «Иронию судьбы», про которую многие думали, что ее больше не будет, потому что там Ахеджакова и Пугачева, но их антивоенная токсичность государство уже не пугает – традиция оказалась дороже.

Авангард Z-интеллигенции не напрасно волнуется по поводу того, что военный энтузиазм артистов и писателей захарприлепинского круга за два года не конвертировался в статус и не сделал из провоенных маргиналов новую культурную элиту. Втягивая в войну так или иначе все общество, власть приложила дополнительные усилия к тому, чтобы война не стала социальным лифтом ни для ветеранов, ни для тыловых патриотических энтузиастов. Антиреволюционное по своему духу государство устроило революцию сверху и само позаботилось о том, чтобы минимизировать ее последствия – сейчас минимизировать, а потом, наверное, и преодолевать, никому другому не доверяя и эту задачу. Те немногие счастливчики из высшей номенклатуры, лишенные обязанности одобрять войну, к которым было модно присматриваться как к потенциальным депутинизаторам, выглядят теперь как ультрапутинисты будущего поколения – того же Медведева война сожгла, а Мишустину с Собяниным еще строить послевоенную и именно путинскую Россию.

Антивоенная (в наших условиях это часто значит – проукраинская) ставка выглядит теперь проигравшей. Были времена, когда умеренного российского лоялиста ставили в тупик вопросы о каких-нибудь одиозных чертах путинского государства в диапазоне от кадыровщины до полицейского насилия – нельзя быть лояльным Путину, не будучи лояльным Кадырову, а последнее для честного человека должно быть невыносимо (и тем хуже для честности; бывают ли у нас вообще честные лоялисты?). Теперь жертвами той же логики становятся те, кто в российской системе координат с этой проблемой не сталкивался никогда. Спросите лояльного Украине нашего пацифиста, что он думает о последнем, во многом копирующем российский законопроекте, упрощающем призыв на военную службу даже инвалидов – даже если человек найдется с ответом, неловкость будет очевидна, и из этой неловкости рано или поздно сложится уязвимость, описываемая теми же словами – может ли честный человек оставаться лояльным украинскому государству? Но отступать некуда, слишком уверенно делался выбор на старте войны, слишком сложно было остановиться на стадии «донатов ВСУ».

«Основная» часть российского общества выглядит сейчас, несмотря ни на что, надежно защищенной и от ответственности за войну, и от тех бед, которых было принято ждать год назад и от которых люди бежали кто в политически нейтральную «релокацию», а кто и в открытое заукраинство. Путинский нацбилдинг с многонациональностью, культом ВОВ, коллективным опытом украинской войны, можно считать удавшимся, а ожидание возможных издержек обернулось фарсом в виде (безусловно, преодолеваемого) дефицита яиц – смешная цена за совершенное государством преступление. Самым тяжелым в таких условиях вопросом оказывается будущее того обломка российского общества, который состоит из тех, кто либо думал, что цена будет неподъемна, либо сам по себе несовместим с системой ценностей путинского государства. Это им (нам) грозит маргинализация, отягощенная географической разбросанностью и буквальным отсутствием почвы под ногами. Мода на споры о санкциях и донатах, сложившаяся к концу года, доказывает, что проблему чувствуют уже многие – другое дело, что упирается все в отчаянные попытки слома антипутинских иерархий, потому что решения самой проблемы нет, очевидно, ни у кого. Кого винить в том, что у русских не оказалось так нужной сейчас безгосударственной идентичности – наверное, интеллигенцию, десятилетиями бывшую слишком либеральной и никогда национальной. Если бы в противовес казенному патриотизму еще в довоенной России сложилась, условно, «нация Быкова», не привязанная к государству, самому Быкову (и не ему одному) сейчас было бы проще и спокойнее, но на практике коллективный Быков ищет и находит себе другое государство для лояльности, а людям менее статусным просто некуда деваться – до какого-то момента будет выручать инерция, но чем дальше, тем тише будут голоса и ниже шансы на то, чтобы быть какой угодно альтернативой тому, что делает государство. Говорить о народе в третьем лице с давних пор было позой, и как будто только теперь это третье лицо становится буквальным – народ «он», и поводы говорить о нем «мы» стремительно исчезают. Четвертая (или пятая?) русская эмиграция, внешняя и внутренняя, так и не обрела ни голоса, ни субъектности, и однажды, совсем скоро, от нее ничего не останется.