Сюжет в жанре альтернативной истории, про развилки – мы же помним, как в 1999 году Борис Ельцин, выбирая себе преемника, колебался между директором ФСБ Владимиром Путиным и министром путей сообщения Николаем Аксененко, и вот если бы по какой-то причине состязание выиграл железнодорожник, и весь запрос на сильную руку, на вертикаль, на укрепление государства сделал бы его полновластным хозяином России (а в скобках заметим – будучи почти ровесником Путина, Аксененко имел слабое сердце и умер в конце концов в 2005 году, то есть вечного царствования в любом бы случае не вышло, и это теперь кажется колоссальным преимуществом – представьте, Путин бы умер в 2005, и какими бы теплыми теперь были о нем воспоминания), ну и по всей логике – с чего ему начинать? Потомственный кадровый путеец, человек, вся жизнь которого – одно сплошное локомотивное депо, получив мандат на авторитарное лидерство, на кого бы смог опереться, выстраивая свою вертикаль – да на железнодорожников, на кого еще, ну и дальше понятно – по должностям постепенно рассаживаются начальники дорог, вокзалов, машинисты и проводницы, а сама профессиональная корпорация становится номенклатурной кастой, этаким новым дворянством, у которого и общественный статус особенный (и, скажем, если железнодорожник что-нибудь ужасное сделает – убьет, например, кого-нибудь, суд будет к нему максимально снисходителен вплоть до условного наказания, но помимо суда будет что-то еще – условно, отберут надбавки и заставят летать самолетами), и внутрисословный понятийный кодекс. Ну и понятно – с каждым годом растет конкурс в железнодорожные вузы, и выпускники каждый год устраивают заезды на своих «гелендвагенах», понимая, что в новой жизни к их ногам падает весь мир. Безграничные возможности в сочетании с корпоративной ответственностью, в таком духе. Была бы Россия – царство железнодорожников.

Где бы в такой утопии были силовики – да, в общем, там же, где им и положено быть. Обеспечивали бы оперативное сопровождение государственных нужд, кого-то сажали бы, кого-то выслеживали, выполняли бы приказы, ни на что больше не претендуя, в конце-то концов – что такое силовое ведомство как не инструмент в государственных руках, особой фантастики здесь нет. Фантастика – это как раз то, что у нас началось после 1999 года, когда естественная аппаратная история, в которой новое первое лицо всегда будет опираться на своих, соединилась (и в общественном сознании, и в глазах само́й новой номенклатуры) с исторической мифологией, народными страхами и прочими искажающими факторами. Привилегированная каста, на которую с момента прихода к власти опирается Путин, кажется чем-то более серьезным, чем является, и предметом почти консенсуса за эти годы стало то, что эфэсбешники занимают в устройстве российского государства исключительное положение не просто потому, что Путину удобнее и логичнее опираться на них, а потому, что они действительно какие-то особенные, и без них все развалится.

Корпоративный миф – во многом советский, и недаром днем рождения корпорации считается советское двадцатое декабря, и родословная ведомства отсчитывается от Дзержинского, и сами, видимо, Лубянские (или Литейного – Путин же сам оттуда) стены своей весомостью усиливают миф. Но даже если разбирать саму родословную, требуются серьезные манипуляции, чтобы провести прямую линию от Дзержинского с Менжинским до Патрушева с Бортниковым. Так ли много общего у Чеки первых советских лет со сталинским гестапо – собственно, на поиске именно отрицательного ответа на этот вопрос строилась вся постсталинская идентичность ведомства, которому важно было доказать, что ягодо-ежовско-бериевский период был трагической аномалией, а теперь (и об этом стоит помнить нынешним поклонникам памятника на Лубянке, который и поставили в 1958 году как символ оттепельного возвращения к «ленинским нормам») все будет даже не как при Дзержинском, а как в шестидесятническом кино про него – никого не расстреливает и не пытает, сидит голодный и о беспризорниках заботится. Кино вообще в любом историческом мифе важнейшее из искусств, и стоит пересмотреть, например, «Государственный преступник» по сценарию тогда еще не разочаровавшегося Александра Галича (когда после отъезда автора картину сложат на полку, половина шуток из «Бриллиантовой руки» потеряет связь с контекстом – у Гайдая несколько ключевых сцен прямо пародируют именно «Государственного преступника»), где в главной роли положительного чекиста – иконический комсомолец эпохи Александр Демьяненко, Шурик из гайдаевских комедий, и это не просто режиссерский ход – комсомол начала шестидесятых как кадровый резерв партии действительно станет главным источником новых кадров для КГБ вплоть до руководителей ведомства – Александр Шелепин и Владимир Семичастный (оба – бывшие первые секретари ЦК ВЛКСМ), проруководившие Лубянкой почти десять лет, вполне успешно справились с демонтажом бериевской империи. Юрий Андропов, воспринимаемый как создатель ведомства в его окончательном виде (с пятым управлением, подразделениями спецназа и без ослабляющего статуса «КГБ при совете министров»), будучи партийным эмиссаром на Лубянке, фактически закончил то, что начали хрущевские комсомольцы – это было воссоздание советской спецслужбы уже действительно как инструмента в руках партии без права на дополнительные амбиции – даже когда Андропов возглавил страну, КГБ так и не смог достигнуть того системообразующего положения, каким оно было у НКВД при Берии, а исторический минимум политического или какого угодно влияния КГБ – та августовская ночь 1991 года, когда толпа на Лубянке сносила памятник. Спустя годы сложится консенсус, что сам перенос внимания толпы на памятник (а не на здание КГБ с архивами и прочим) и был большой победой чекистов, но трудно поверить в какой-то хитрый план в тех условиях – просто стечение обстоятельств, вряд ли что-то большее.

Велик соблазн, соединяя, как у нас принято, осколки советской лубянской истории с тем, что есть теперь, навесить на нынешнюю гэбуху грехи прошлых упыриных поколений, но нет же – поколение Путина, входившее в кагэбэшную жизнь при позднем Андропове, вряд ли уже даже хорошо помнит, что было сорок лет назад. Их история – вся в нашем времени. Деньги, собственность, политическое влияние – в том, что сегодня можно считать отличительными чертами их корпорации, нет уже ничего, что было бы наследием Берии или того же Андропова. Они – родом из девяностых и нулевых, из самой грязи.

О чекистах как о «неодворянстве» Николай Патрушев впервые скажет в 2000 году, и, будучи оторванными от времени произнесения, эти слова кажутся манифестом наследников Дзержинского, Андропова и Берии, продолжением столетней истории советско-постсоветских спецслужб. Наверняка и сам Патрушев это так и воспринимает – непрерывная традиция, государственное служение, совмещенное с противостоянием тем силам во власти, которые хотели победить Лубянку (Хрущев, Горбачев, либералы девяностых – понятно, враги). Но если иметь в виду, что о своем неодворянстве едва ли не с порога заявляет всего лишь соратник нового первого лица (и это важно; в 1998-м же никому не приходило в голову считать их дворянами – ровно потому, что президентом был не чекист), этот манифест звучит прежде всего комично – что-то вроде «все будет, как мы любим» у покойного Владлена Татарского, попал человек на кремлевский банкет, ну и закружилась голова от неожиданного счастья. Чекисты – совсем не дворяне. Вечная прислуга политической власти, исполнители самой грязной работы в ее интересах, и при этом – те, кого политическая власть при любых переменах будь то 1938 год, 1953-й или 1991-й безжалостно пинает своим сапогом – брысь, мол (по Солженицыну – «какие-то косяки гебистов должны были класть головы с неуклонностью, с которой осетр идет погибать на речных камнях, чтобы замениться мальками»). Не верность державе вопреки всему, но холуйское счастье, когда очень высокий риск быть низвергнутым вплоть до физического устранения компенсируется властью над нижестоящими – здесь неоткуда взяться идеалам, и ценностей у них нет никаких. Функция, по недоразумению ощущающая себя чем-то большим и тратящая собственный ресурс в том числе на то, чтобы и окружающим доказать, что на ней, на функции здесь все держится. Вот уж действительно, будь на их месте хоть кто, хоть железнодорожники (хотя было время, когда и железными дорогами руководил тот же Дзержинский), многих недоразумений удалось бы избежать. Сменится первое лицо, и окажется, что Россия на самом деле держится на налоговиках, или на специалистах по благоустройству, да на ком угодно, а этим – заползать обратно в свои лубянские норы и тосковать по золотому веку. Окажется, что никакой субъектностью они так и не обросли, и без политической власти беспомощны так же, как в ту августовскую ночь. Их сила преувеличена, их опасность преувеличена, корпорация бессмысленных ничтожеств, которым на нынешнем историческом витке повезло, но на следующем не повезет. Надо ждать.