Российское государство, подыхая, тащит за собой остальных. Выход из путинизма – только на четвереньках. Управляемая архаизация за неполные полгода срезонировала дважды – в июне, когда Пригожин шел на Москву, и теперь, когда дагестанские трудящиеся озаботились расовой чистотой своей республики; это пока еще удивляет, но социальные привычки вырабатываются быстро, и за пределами всеобщего удивления – уже много такого (вырезанная семья в Волновахе, история Никиты Журавеля, без счета криминальных «ветеранских» сюжетов), что потрясло бы Россию ту, довоенную, по поводу которой, впрочем, уже давно сомнения, что она вообще существовала, и что не мы сами ее придумали, до какого-то момента успешно преодолевая невыносимость и омерзительность того, что было на самом деле.

Ожидание катаклизма, политического или исторического, так или иначе сопровождает всю постсоветскую историю России, в ней ведь никогда, даже в относительно стабильные нулевые, не получалось думать о завтра так, чтобы уверенность была сильнее опасений, и благополучная повседневность, достигая пика, каждый раз срывалась в некоторый угар, который только и возможен, когда понятно, что ничем хорошим все не кончится. Это странно, но ведь и сейчас события в Махачкале воспринимаются скорее как признак будущей (возможной, не гарантированной) катастрофы, а не как собственно катастрофа. Опыт прошлых черных лебедей, в том числе довоенных, свидетельствует, что они пролетают куда-то и исчезают, и даже чтобы перечислить их теперь, нужно обращаться к новостному архиву, на память ничего не приходит. И, видимо, здесь и объяснение – странно ждать и бояться того, что давно уже наступило, катаклизмы (в том числе самые хрестоматийные – «Титаник», Чернобыль, что угодно) всегда оказываются растянуты во времени, и чем масштабнее беда, тем непонятнее, когда она началась и чем она в принципе может закончиться.

Сама идея путинского государства всегда была основана на эксплуатации худшего в человеке – нажива, насилие, обман, – и странно было бы, если бы многолетний эксперимент со злом привел в конечном итоге к какой-нибудь гармонии. Войну можно было бы считать пунктом назначения – дошли до нее, и хуже не будет, но именно когда сама Россия стала тылом, вдруг оказалось, что самое интересное и происходит в тылу, и судьба страны решается на самом деле не на полях сражений, а в том пространстве допустимого (в политике, в правоприменении, в человеческих отношениях, да даже и в быту), которое, подстраиваясь под военные нужды, меняется, упрощается, обнаруживая в какой-то момент, что возможно вообще все.

До какого-то момента было можно говорить о несостоятельности российского государства, да и сейчас вон сколько голосов, недоумевающих, куда смотрели Росгвардия и МВД (где же, как говорится, наша армия) – логика, в общем, та же, что и у критиков Шойгу, предъявляющих ему претензии по поводу того, что он воюет плохо, как будто если бы воевал хорошо, кому-нибудь было бы лучше. Нет, станцию «несостоятельность» они проехали давно, и, скорее всего, вообще не помнят, стояла ли перед ними когда-нибудь задача вести себя так, чтобы гражданин чувствовал себя уверенно и спокойно; всегда речь шла прежде всего об удержании власти и подавлении конкуренции, и, вероятно, в какой-то момент обнаружилось, что лучшей защитой от протестных или внутриэлитных угроз будет хаос, в котором некому и не за что даже зацепиться, чтобы устоять – не говоря о том, чтобы всерьез этому хаосу оппонировать. По крайней мере, именно демонтажу той стабильности, которой когда-то было принято гордиться, государство посвятило немалые усилия в течение всего прошлого десятилетия, и стихийность дагестанских событий никак не противоречит тому, что это и было целью – чтобы в само устройство страны интегрировать непрерывный катаклизм, не оставляющий для гражданина вообще никаких возможностей в его отношениях с государством, а политическую ловушку вообще-то можно уже и заметить – интересуясь, куда смотрит Росгвардия, вы соглашаетесь с тем, что ваш государственный идеал состоит в том, чтобы над каждой душой стоял росгвардеец.

И вот этого точно нужно всеми силами избегать. Каждый эпизод наподобие махачкалинского делает недействительными все прежние представления о рисках и возможностях внутри России, и вместо бессмысленного поиска (который и сейчас идет – все вдруг задумались, как быть с Кавказом, и идей кроме «наведения порядка», кажется, так и нет) способов обустройства лучше дать всему этому рухнуть, заботясь прежде всего о том, чтобы падало не на тебя. Эту часть российского общества с ее спешно освоенной исламской религиозностью, культом единоборств и силы вообще, ее гражданской мифологией с «работайте, братья» и прочим – сама мысль о том, что в ней надо что-то исправлять, сделает вас стороной запрограммированного конфликта, на который, судя по всему, само государство и рассчитывает, не видя кроме открытого гражданского противостояния никаких способов продлить катаклизм после войны и после Путина.

Все давно известные и не раз обсужденные проблемы государственного устройства России в диапазоне от коррупции до многонационалочки – это ведь и не проблемы вовсе, это основы, любая попытка их решения будет форсированием катастрофы, и реальный гражданский выбор сегодня – между адом путинским и адом постпутинским. От этого выбора нужно уклоняться всеми доступными способами. Посмотрите на дагестанцев – они не уклонились, и как теперь выглядят?