Наши современники, знакомые и родственники, пережившие Вторую мировую войну, в основном поумирали в последние двадцать лет или раньше, да и когда были живы, сохраненная ими память в лучшем случае была сосредоточена вокруг личного опыта, а обобщать и суммировать – это была прерогатива государственных институтов, всегда ангажированных и политизированных настолько, что принимать их выводы за чистую монету стало возможно только в наше время, в эпоху путинского победного культа, сила которого как раз в том, что людей, способных авторитетно сказать «нет, все было не так», не осталось в принципе. Исторический опыт ныне живущих, начинающийся у старшего поколения в шестидесятых-семидесятых – мирный, относительно благополучный, и самый масштабный исторический катаклизм, непосредственно соприкасающийся с нынешними биографиями – это 1991 год, демонтаж Советского союза, не настолько мирный, как было принято считать в девяностые, но и не настолько трагический, как это подразумевает путинское «крупнейшая геополитическая катастрофа»; серия локальных войн, включая обе Чечни, в каждый конкретный момент уступала по своей значимости для современников каким-то другим событиям (понятно, что исключением были те, кого та или иная война коснулась непосредственно, но локальность тем и определяется, что за пределами войны все в порядке, и вопросом спасения оказывается всего лишь бегство; бежать непросто, но существеннее – что всегда было куда бежать), а в международном контексте наши войны того периода всегда отставали от югославских, которые, в свою очередь, тоже никогда не определяли облик эпохи, будучи ее пусть трагическим, но все же фоном. Формула «мы мирные люди» (а если вспоминать точное ее происхождение – она ведь из советской песни про бронепоезд, «мы мирные люди, но») звучит не настолько героически, как хотелось бы о ней думать, и сленговое «мирняк», произносимое как бы свысока теми, кто уже давно не мирный, в нашем случае будет уместнее. Люди, привыкшие к мирной жизни – люди слабые, не приспособленные к жестокой реальности, проигрывающие конкурентную борьбу тем, у кого есть вещи важнее мира. В учебниках истории о войне наряду с великими битвами и дипломатическими шагами нужно упоминать хотя бы о Цвейге – почему не дожил до победы, а что, как говорится, случилось?

В самом ремарковском у нас художественном высказывании о Второй мировой войне впервые (а это начало семидесятых, после войны – больше четверти века) прозвучал вопрос цены победного хэппи-энда, «мы за ценой не постоим», так уверенно, потому что просто, хэппи-энд уже позади, и цена выплачена, можно задним числом утверждать, что были готовы на любую, тем более что физическая возможность вообще говорить на эту тему осталась только у тех, кто сумел пережить катаклизм, и потомкам было передано заведомо оптимистическое послание, в котором любой трагизм и эмоциональный надрыв компенсировался даже не уверенностью – гарантией, что все закончится хорошо. Мирные люди, оглядываясь в прошлое, могли видеть только хэппи-энды, и эту иллюзию непрерывности счастливых развязок, эту ошибку выжившего передавали из поколения в поколение, каждое из которых становилось еще более мирным, чем предыдущее. Их (наша) уязвимость сегодня кажется главным свойством наступившей эпохи. Быть мирным человеком, когда нет мира – что это вообще такое, как это может выглядеть? Исключительно как «мирняк», то есть объекты случайных или неслучайных попаданий, потенциальные жертвы, и в любом случае те, от кого вообще ничего не зависит. В спорах со сторонниками Путина и его войны с самого начала было удобно спрашивать их об образе победы, которая им как бы нужна, но хитрость в том, что ни образа, ни ответа ни у кого нет, точнее, есть, но он настолько неприятный (при самом оптимистичном для Москвы развитии событий – овладение бесконечными пространствами выжженной земли, годы обиды и озлобленности, международная неустроенность, вообще ничего хорошего), что думать о нем никому не хочется, проще оставаться на войне. Теперь тот же вопрос и та же безвыходность оказываются применимы к ближневосточному сюжету, где погружение в ад уже за неделю оказалось настолько глубоким, что просто нельзя представить, как из него вынырнуть, и главное – что будет, когда вынырнешь. Единственный доступный теперь опыт настоящего окончания войны – совсем локальный, карабахский, но кто всерьез назовет картину входа в обезлюдевшие города счастливой? Мирные люди всегда представляли себе счастье как-то иначе. Вероятно, счастья в таких сюжетах вообще нет и быть не может. То еще открытие, но что делать, если настолько серьезных поводов для такого открытия у ныне живущих до сих пор не было?

О массовой выученной беспомощности как о политическом факторе у нас было модно говорить во времена Болотной, но и те события вообще-то показали, что между иллюзией своего участия в политическом процессе и объективным фактом беспомощности разумнее выбирать факт, и если тогда это было не всем очевидно, то события первой половины наших двадцатых повторяют тот же урок с еще большей убедительностью. Погружение в исторический катаклизм не сопровождается ни временным графиком, ни понятными результатами на выходе, большой удачей будет дожить до конца, возможность перевести дух, но и ее никто не гарантирует. Беспомощность – самое естественное и совсем не стыдное чувство в условиях катаклизма, а самоощущение участника исторических событий, от которого что-то зависит – ложное и вредное, избавиться от него – первый шаг к тому, чтобы дожить до того, когда это все кончится.