Чем дольше идет война, тем больше разочарований, и люди, по поводу которых когда-то не было никаких сомнений, оказываются совсем не теми, кем их привыкли считать. Игравший у Кирилла Серебренникова и выступавший поначалу против войны музыкант Рома Зверь уезжает на фронт выступать перед российскими военными, знаменитый ученый-библеист Андрей Десницкий оправдывает советскую оккупацию стран Балтии, писатель Виктор Шендерович защищает «наших мальчиков» и воюет в фейсбуке не с Путиным, а с украинским журналистом Виталием Портниковым.

Кто-то скажет, что это странный список, и что на самом деле не нужно ставить этих людей через запятую. Зверь – тот да, стал Z-артистом, но ведь Десницкий с Шендеровичем не стали. На Десницкого написали донос по поводу его старинного двусмысленного (но точно не просоветского) высказывания, и хотя он подробно объяснился и извинился, его уволили из литовского университета – очевидно, несправедливо. Шендерович – как был Шендеровичем, так и остался, взглядов не менял, а что ругается с украинцами – ну а как не ругаться, вырвали фразу из контекста, обвинили черт знает в чем, наверное, нужно защищаться, тем более что травля Шендеровича идет уже не только в соцсетях, уже и кетчупом обливали, и концерты срывали – должно же у человека быть право на ответ.

Право на ответ есть у всех, все им пользуются, и даже Рома Зверь, объясняя, зачем поехал на фронт, говорит, что хочет быть с пацанами, которые воюют с нацизмом, и хотя его объяснение с точки зрения антивоенной публики наиболее слабое (и показательно, что комментаторы, в том числе бывшие знакомые Зверя, выдвигают собственные версии вплоть до шантажа и заложников), в сравнении с Десницким и Шендеровичем его возможные неприятности кажутся минимальными – Рому Зверя не уволишь из литовского университета, потому что он не работает в литовском университете, проукраинский активист не обольет его кетчупом, потому что Рома Зверь не бывает там, где стоят с пикетами проукраинские активисты, и даже в фейсбуке Рому Зверя не обругаешь, потому что он не живет в фейсбуке.

Полутора военных лет, наверное, достаточно для выявления именно такой закономерности. Все механизмы репутационного давления и отмены, исторически предназначенные для соучастников власти в ее преступлениях, в действительности оказываются ограничены пределами досягаемости и применимы только против тех, кто находится в пространстве свободы – там, где нет российского государства. Российская Z-вселенная надежно защищена от внешних вмешательств, поэтому зоной риска оказывается антивоенная среда. Это в ней, а не в Z-вселенной, никто не застрахован от «чудовищной ошибки», это в ней каждый рискует стать объектом повышенного внимания радикалов с последующими оргвыводами. Одно из важнейших различий между уехавшими и оставшимися – кто остался в России, тот, узнавая об очередном уголовном деле или посадке, примеряет эту новость на себя, оценивает вероятность того, что такое же может случиться с ним, боится. Уехавший этого страха лишен, он объективно спокойнее реагирует, даже если против него самого в России возбуждают уголовное дело – Бастрыкин, до меня не дотянешься. И очевидно, такие сюжеты, как с Десницким или Шендеровичем, на самом деле для уехавшего более болезненны – тут уже нет вот этого «не дотянешься», тут именно что дотянутся, и, каким бы храбрым и отчаянным ни был эмигрант, он начинает перебирать в памяти свои потенциально опасные высказывания и прикидывать, какова вероятность, что они конвертируются в реальные неприятности в стране пребывания. Несвобода и страх в Москве и в Вильнюсе – какой бы разной ни была их природа, они останутся прежде всего несвободой и страхом, и едва ли уволенного профессора сильно утешит, что его уволили не по звонку из российской АП, а по жалобе такого же, как он, антипутинского уехавшего активиста. То же и с отсутствием солидарности – случаев, когда кто-то в знак протеста уходил вместе с уволенным или уезжал вместе с изгнанным, в российской практике традиционно наперечет, люди предпочитают лагерное эгоистическое «умри ты сегодня, а я завтра», и его же они увозят с собой из России на новые места. Литва сегодня – один из важнейших маршрутов отечественной политэмиграции, но даже чей-нибудь одиночный пикет в защиту Десницкого у стен местного университета кажется утопией. Российские эмигранты готовы митинговать в Вильнюсе против Путина, а в защиту собственного товарища, подвергшегося несправедливому наказанию – нет, невозможно. Даже если знать, что среди тех, кто сегодня промолчал, наверняка есть тот, кого уволят или выгонят (или хотя бы обольют кетчупом) завтра. Кто там у нас еще в Вильнюсе есть – вот Монеточка, давайте присмотримся к Монеточке?

Тут никаких шуток. Быть публичным российским политэмигрантом в конкретной Литве – уже так же неприлично, как быть публичной фигурой в Z-Москве, когда даже не высказываясь прямо в поддержку войны, ты выходишь на ту же сцену, с которой утащили в тюрьму Женю Беркович, преподаешь в тех же университетах, из которых уволили антивоенных преподавателей, вещаешь в подцензурных медиа. Если на освободившуюся после увольнения Десницкого вакансию возьмут нового «хорошего русского», он будет негодяем, даже если с точки зрения антипутинских взглядов у него все в полном порядке.

Виталий Портников, разоблачая путинского агента Шендеровича, заявляет, что выступает от имени «приличных людей», и здесь есть, конечно, некоторый когнитивный диссонанс – это ведь сам Шендерович наряду с другими героями либеральной среды нулевых, всегда ассоциировался с этим самоназванием, и есть повод удивиться тому, что теперь какие-то новые приличные люди, решают, рукопожатен ли Шендерович. Может быть, теперь, когда сменившиеся исторические обстоятельства сформировали новые инстанции рукопожатности системы «Катя Марголис», пересмотра заслуживает сама идея разделения на приличных и неприличных людей – наверное, она была уместна в довоенной России, когда в условиях нашей несвободы кроме репутации и фейсбучного порицания не было никаких других способов давления на сторону режима. Но теперь, когда традиция нерукопожатности оказалась перенесена туда, где репутации и общественное мнение имеют значение не только для соцсетей, но и для принимаемых властью и общественными институтами решений, риск ошибки оказывается чреват реальными человеческими трагедиями (происходящее с Десницким – трагедия, конечно). Наверное, стоит подождать еще какое-то время, чтобы историй с доносами и оргвыводами по ним стало больше, и быть подвергнутым отмене стало так же почетно, как сейчас почетно быть иноагентом. Но ведь и в этом случае обязательно обнаружится кто-нибудь, кто захочет прополоть по своему вкусу уже сложившуюся заново среду. Для того, чтобы задавать репутационные стандарты, и для того, чтобы следить за их соблюдением, нужны разные человеческие качества, поэтому «чудовищная ошибка» сама по себе запрограммирована в принципе рукопожатности. Чтобы не увольняли Десницкого и чтобы не обливали Шендеровича кетчупом, нужен консенсус по поводу того, что и Рома Зверь не заслуживает проклятий, даже если его выбор кажется вам чудовищным (или тем более вынужденным). Либо живите со Зверем, либо терпите отмену Шендеровича – это ведь ровно так и работает, способов убедиться было множество. Но такой консенсус в наших условиях невозможен, поэтому нужно быть готовыми к бесконечному движению по кругу, которое не прекратится и после войны и после Путина.