Сын Кадырова приходит в тюрьму к Никите Журавелю и избивает его, а депутат Госдумы и руководитель законодательного органа субъекта федерации не просто не отрицают факта преступления, а одобрительно высказываются по его поводу и хвалят волчонка за то, что он (пока) не убил человека. Чем примечателен этот сюжет – он еще удивляет и заставляет вздрагивать, а больше как будто и ничего.

Отсидевшие ветераны, убивающие обывателей – мимо. Посадки уже довольно умеренных критиков власти – мимо. Беспилотники в центре Москвы – тем более приелись. Ну и сама война – уже давно даже не часть пейзажа, а что-то совсем за кадром.

Было ли именно это среди реальных «целей СВО» – да вообще почему бы и нет, и к скандальному учебнику истории в каком-то смысле можно отнестись как к чистосердечному признанию; не включив в него «Курск» и «Норд-ост» и бегло упомянув о Беслане, власть, в общем, подтвердила, что опыт массовых эмоциональных потрясений кажется ей опасным и ненужным, а дальнейшая логика реконструируется легко – ничто так не воспитывает массовое терпение как беда, а что терпение лучшая основа для политической стабильности, известно еще со времен «тоста за русский народ». Та пассивная лояльность, на которой все держалось в мирное время, скорректирована теперь до равнодушия к самым ужасным вещам. Модный в последнее время сюжет – когда человек перестает читать новости и чуть ли не на следующий день обнаруживает, как прекрасна жизнь.

Когда речь заходит о сопротивлении, обычно подразумевается какое-то активное действие, что-то партизанское, но если считать и это уже пройденным этапом (митинговать давно запрещено, а поджигатели военкоматов чаще выглядят жертвами, чем героями), сопротивляться сейчас можно уже только своему собственному превращению в чудовище.

Война, помимо прочего, сильно изменила жизнь в социальных сетях – пребывание в зоне досягаемости российской репрессивной системы заставляет избегать многих прямых высказываний, но и в обстановке формальной свободы, как правило, образуется множество сравнимых с государственной цензурой ограничителей – случаи, как сейчас с Андреем Десницким в Вильнюсе, давно вошли в систему, они тоже перестали удивлять, ну и, очевидно, ломают людей не слабее, чем «привычные» российские репрессии. Утрата возможности свободного разговора – наверное, не невозвратная, но когда (и кто знает, когда?) будет возможность заново разговаривать, не оглядываясь ни на мента, ни на Катю Марголис, вполне может оказаться, что кроме мычания (или, что более очевидно в наших условиях, бессвязного мата) никаких коммуникативных инструментов ни у кого не осталось.

Кого-то, наверное, спасают приватные переписки, но и они в эпоху мессенджеров устроены уже совсем не так, как классическое пространное письмо; общение единомышленников, уверенных в том, что они друг друга понимают, делает необязательным проговаривание многих как будто очевидных вещей, но если проверить, так ли эти вещи очевидны, окажется, что нет – ну или уже нельзя вспомнить, о чем вообще шла речь. Опыта деградациии существующих медиа достаточно, чтобы понять – вам никто не поможет не забыть то, что стоит помнить, ни на кого рассчитывать не стоит, поддержки ждать неоткуда.

Всеобщее отступление до границ личного пространства уже состоялось, и недооцененной кажется теперь возможность такого информационного пузыря, в котором вообще нет никого, кроме тебя самого. Когда возможности разговора с другими критически ограничены, исключительную ценность приобретает разговор с собой. Традиция личных дневников в эпоху соцсетей казалась почти утраченной, сейчас она нуждается в возрождении. Не для архивов и не для будущей славы, прижизненной или посмертной – прежде всего для самосохранения, для защиты от ада, в который человека втягивает уже пожалуй что и любая внешняя среда. Чтобы остаться собой, чтобы не забыть, чтобы понять – и сейчас, и потом, когда будет нужно вспомнить.

Ни медиа, ни публичные переписки, ни логи чатов не заменят личного дневника. В обстановке затянувшейся катастрофы человек нуждается в наблюдении прежде всего за собой, в том числе за своими реакциями на происходящее или их отсутствием. Здесь речь идет уже действительно о спасении – да буквально души, как бы это ни звучало. Чем шутить о том, что́ оказывается забыто, разумнее записывать во избежание забвения. В запароленном файле, в бумажном ежедневнике, да мало ли где.

Чем бы ни закончилась война и чем бы ни закончилось путинское царствование, после него немедленно начнется выстраивание мифологии о том времени, в котором мы живем сейчас. Эта мифология будет привязана к политической конъюнктуре, к коллективной ответственности, к каким-нибудь совсем гадостям, она будет максимально оскорбительна для современников, но как всегда бывает, найдутся и те, кто скажет, что так и надо, и что все правильно – как в нынешних спорах о девяностых. О сохранении памяти о событиях 2022-23 (и 2024, и, видимо, далее) гг., о том, чтобы не отдать ее тем, кто намерен распорядиться ей во зло обществу, нужно заботиться уже сейчас, и что кажется бесспорным – кроме нас самих, то есть кроме частных людей, никто с этой задачей не справится. Ведите дневники, пишите, храните.