Сейчас Елену Исинбаеву вышлют из Испании, конфискуют недвижимость, арестуют счета, и она вернется в Россию, где ее, наверное, подвергнут какому-нибудь символическому шельмованию (разоблачительный фильм по НТВ?), но ничего серьезного не сделают, сажать не за что ни по закону, ни по «неписаным правилам»; тихо поселится в Волгограде или Махачкале, может, будет тренировать молодежь, может, ничего не будет делать – ну, пить, наверное; спортсмены на пенсии часто пьют. Люди у нас добрые, великодушные, преследовать и издеваться не будут, просто забудут и все, а когда дойдет до некрологов, даже напишут, что вообще-то да, была великая, несмотря ни на что.

Насколько такая судьба справедливее той, которую наметила себе она сама – осесть, закончив карьеру, на теплом острове, заседать в Международном олимпийском комитете, жить какой-нибудь светской или просто частной жизнью, – вопрос философский, и аргументы за и против в обоих случаях вполне очевидные. За – крови не пила, спортивные заслуги бесспорны, участие в путинских делах сугубо номинальное, ну и вообще, она же не претендует на какую-нибудь «хорошую русскую» роль, а просто живет на этих Канарах, ну и пусть живет. Против – а из таких номинальных ролей все и складывается, банальность зла, была же много раз и по разным поводам одним из ярких рекламных лиц системы, даже над конституционными поправками работала, и надо, наверное, отвечать. При этом инстанции, которая выбрала бы правильный окончательный ответ, не существует – ну в самом деле, разве на такие вопросы может ответить испанский иммиграционный чиновник или даже суд? В лучшем случае они определят судьбу конкретной Исинбаевой, руководствуясь заведомо слишком формальной для такого сюжета буквой местного закона, да и прецедентный принцип в таких историях не работает – с Исинбаевой, допустим, разберутся, а, скажем, до Овечкина, у которого примерно такое же резюме с той же самой «Путин тим», не доберутся, и разница похожих судеб так и останется для кого-то напоминанием о несправедливости, для кого-то – надеждой на то, что доберутся до всех, просто не сразу.

Здесь действительно тот случай, когда оба ответа легитимны и при этом ущербны. В диктатуре любой успех привязан к лояльности, а нелояльная национальная элита – ну, наверное, не невозможна, помним же мы и шахматного чемпиона, активно оппонировавшего режиму, и писателей каких-нибудь; писателей да, а режиссеров, театральных или в кино – уже сильно меньше, потому что книгу-то ты без государства напишешь, а попробуй поставить фильм или устроить театр, если все деньги в стране так или иначе в руках власти. Спортсмены тут – ближе к «режиссерскому», чем «писательскому» варианту, спорт высоких достижений – дело государственное, и нет, наверное, даже нужды как-то отдельно завлекать спортсменов в соответствующие сети, здесь правило, действующее по умолчанию – на Олимпиаде или на чемпионате ты не только за медаль сражаешься, но и за прилагающееся к ней право (или обязанность?) встать рядом с властью, и старшие товарищи – Ирина Роднина, или Владислав Третьяк, у которых в анамнезе и высокие позиции в советском комсомоле, и депутатство от «Единой России» в наше время (а у кого-то в промежутке – и ельцинское «Голосуй или проиграешь»; тот же Третьяк агитировал в газете «Не дай Бог»), служат живым свидетельством, что иначе нельзя, и альтернатива этому соучастию в делах режима – не добиваться успеха, не побеждать, не побивать рекорды, не быть нигде.

Если говорить о нашей «полномасштабной диктатуре» (по аналогии с «полномасштабным вторжением», штампом проукраинских медиа, отделяющим то, что началось 24 февраля, от того, что было после 2014), то она ежедневно меняет устройство жизни, и даже когда ты заранее определил для себя, что не намерен становиться частью системы, не хочешь соучаствовать в ее делах – даже в этом случае ты не застрахован. Работаешь в международной компании, презираешь знакомых, делающих карьеру в «Газпроме», а однажды вечером щелк – и ты уже, никуда не переходя, подчиненный министра сельского хозяйства Чечни, племянника Кадырова. Здесь порог принципиальности другой, и можно представить человека, который в такой ситуации хлопнет дверью – но проще представить того, кто не хлопнет, объяснит себе, что лучше остаться; окажется вдруг, что та аргументация, которой утешали себя газпромовцы, оказывается убедительна и в «Даноне» – мол, сам работаю честно, работа приличная, кровопийства не подразумевает, ну а кадыровский директор – сегодня он есть, завтра нет, посмотрим. Как отнестись к такому человеку? Очевидно, он морально хуже тех, кто бескомпромиссно противостоит режиму. Но перестраивать общество так, чтобы этого человека в нем больше не было – такая, в общем, омерзительная утопия. И как тут быть?

Понятно, что первично здесь именно растление, инициатива – у государства, у власти, которая, вероятно, вообще не видела бы смысла ни в спорте, ни в искусстве, ни в бизнесе, ни в чем, если бы не могла использовать великих людей в своих утилитарных политических целях. Растлению сопротивляться сложно, но можно, и ловушка, видимо, в том и состоит, что сопротивляться успешно можно, только полностью посвятив себя сопротивлению, от остального либо сознательно отказавшись, либо вынужденно отбросив его на каком-то из дальнейших этапов. Логика диктатуры делит общество на успешных лоялистов-конформистов и на принципиальных аутсайдеров. Кем лучше быть – понятный вопрос приоритетов, люди, которые «никогда не буду голодать», и люди, которым важнее чистая совесть, есть в каждом обществе, а дальше, видимо, уже вопрос времени – чем позже наступает свобода, тем сложнее все у одних и проще у других, но важно, что свобода в таком случае оказывается торжеством тех, у кого все проще.

Спор об Исинбаевой дает нам возможность заглянуть в эту свободу – да, в наших условиях она может явиться в виде торжества аутсайдеров, из которых, Бог даст, только каждый тысячный окажется человеком с хотя бы символической диссидентской биографией (условно – «митинговал, задерживался, эмигрировал»), а остальные – ну просто озлобленные трудящиеся, для которых любой, кто был благополучен при диктатуре, заведомый враг, возможно, даже классовый. Россия без Исинбаевой – Россия без еще много кого, такое зеркальное, наверное, отражение России нынешней, только в роли иноагентов (конечно, подберут другое слово, но принцип тот же) – гораздо большее количество людей, и, значит, революционные «сто тысяч вакансий» тоже будут заполняться активнее, чем теперь. Теперь есть, скажем, Аким Апачев или группа «Земляне», которые выступают вместо Земфиры и «Би-2», а там будет Максим Покровский, которому придется заменять не одного Акима Апачева, но сто имен сверх – от группы «Любэ» до Люси Чеботиной и от Лепса до Шамана. Допустим, такова будет справедливость, но она же – и ненормальность, потому что избавление от бывших коллаборационистов влечет за собой понятный слом, преодолеть который – вопрос смены поколений, должны буквально поумирать те, кому при депутинизации быть лишенцем, и вырасти те, кто родился после диктатуры – дети неудачников-победителей, которым предстоит добиваться успеха уже по правилам мирной жизни, примерно таким же, как сейчас. Это, допустим, лет тридцать, и, значит, тридцать (а то и пятьдесят) лет жить, наблюдая за тем, как Максим Покровский компенсирует свою нынешнюю неуспешность за счет отмененных Шамана и «Любэ» – то есть в довольно уродливой обстановке жить.

А альтернатива (и, кажется, более доступная в наших условиях) – ничего не ломать, коллективную Елену Исинбаеву простить, и, понимая, что других чемпионов у нас нет, конкретно ее – ну, наверное, оставить в покое на своем Тенерифе, а тех нынешних лоялистов, которые не готовы бросать свои дела и оседать в теплых краях – терпеть в пространстве успеха и дальше, то есть вот прекрасная Россия будущего, и в ней поет Лепс, а то и Шаман, и никому нет дела до того, что Максим Покровский (у которого в конкуренции даже с Шаманом шансов нет) приближал эту свободу и значит, имеет право на что-то большее.

Здесь действительно нет правильного ответа. Та зачистка общества от широкого круга путинских подельников, о которой сегодня многие мечтают, не может быть ничем, кроме большого потрясения, вполне сравнимого с тем, что устроил Путин в России после 24 февраля. Альтернатива потрясению – сохранение и модернизация путинщины. Выбор между Кариной Орловой и Маргаритой Симоньян, и одна на обеих надежда – что поколение их детей вырастет менее омерзительным.

При таком выборе – какая, в сущности, разница, как быть с Исинбаевой. Она-то как раз и интересна как человек, полностью реализовавший самую бесспорную стратегию успеха в путинские времена и сумевший не сорваться в пропасть 24 февраля. Одного ей не простит антипутинская среда, другого – путинская система, то есть чем бы в России ни закончилось – конкретной Исинбаевой прощения не будет. Стала бы Z-людоедом (много же среди них и знаменитых спортсменов) – был бы шанс, прожила бы нулевые не на олимпиадах, а на митингах – тоже был бы. Но она предпочла другую, собственную жизнь, и именно поэтому шансов на будущее в России у нее нет. Давайте считать, что только у нее – иначе совсем тоска.