Когда в Европе сжигают Коран, в Москве открывают шампанское. Дипломатическая озабоченность, медийная взволнованность, религиозный гнев – не то чтобы для таких вещей в наших условиях обязательно был нужен реальный повод, но когда он есть, как-то и приятнее, и спокойнее, и профессиональный лжец из телевизора уже как будто и не лжет (Коран-то реально сожгли), и профессиональный лицемер на трибуне как будто и не лицемерит, и даже Кадыров, называя украинцев сатанистами, теперь в состоянии объяснить, что он имеет в виду – украинцам помогает Запад, на Западе сжигают Коран, кто сжигает Коран, тот сатанист. В общем, «грош цена такой “демократии”, если на деле она ведет к произволу и вседозволенности», – как отметил заместитель министра иностранных дел РФ Геннадий Аскальдович.

В ценностном океане Россия – одинокий Робинзон Крузо, скучающий на острове имени Великой Отечественной войны, и если мимо проплывает корабль, на котором сжигают священную книгу мусульман – у Робинзона праздник. Он не один, он часть необозримого всемирного братства, которое сейчас возмущено, и он со своего необитаемого острова шлет свое возмущение вслед кораблю, присоединяется к многоголосому хору, кричит «Аллах акбар» с русским акцентом. Чем нетерпимее западные радикалы к исламу, тем важнее ислам для российского государства, оно, даже если его никто не спрашивает, станет шарить по карманам, предъявляя всем подряд всевозможные справочки – мол, смотрите, у меня и Путин лакец, и в подразделениях «Ахмат» все носят бороду, и в Крыму будет построена самая большая соборная мечеть. В 1991 году, объясняя американскому президенту Бушу, почему Советский союз должен быть ликвидирован, российский президент Борис Ельцин говорил, что без Украины в новом союзном государстве Россия останется наедине с десятком мусульманских республик, превосходящих ее своим суммарным населением. Теперь такой аргумент никому бы и в голову не пришел, исламское большинство для российской власти теперь – не страх, а мечта, и в погоне за этой мечтой она готова страдать из-за сожженного Корана громче и яростнее, чем даже сами мусульмане в исламских странах. Русского мира не вышло – что ж,поиграем в исламский. В «той самой» дербентской поездке Путину подарили экземпляр Корана, привезенный из Мекки, Путин сказал, что в России на Коран посягать нельзя, и Песков уточнил, что это очень важные слова «на фоне того, что происходит в Швеции». Хотя можно не уточнять – совсем недавно Коран сожгли и в России, и волгоградского парня, который это сделал, вопреки всем законам и приличиям официально отправили на расправу в Чечню – где он сейчас, жив ли еще, что с ним там делают?

Привычки и темперамент верующих мусульман и в самом деле подразумевают совсем другой, чем у нас, болевой порог при соприкосновении религиозных чувств с оскорбительным контекстом, и в чем трудно сомневаться – в том, что те, кого в свое время задела книга Салмана Рушди, или карикатуры на пророка, или сжигаемый Коран, не притворялись, а действительно чувствовали себя глубоко уязвленными. Но когда рядом с теми глубоко уязвленными пытаются встать наши запредельные циники, за годы знакомства не раз давшие понять, что любые ценности для них не более чем политтехнологический инструмент, и что нет никакой веры, кроме той, которую провозгласят по телевизору – вообще-то их нынешние кривляния, когда они делают вид, что возмущены случившимся в Швеции, должны быть так же оскорбительны для честного мусульманина, как и сжигание Корана, ведь человек, в каких-то своих подлых целях делающий вид, что разделяет твои ценности, ничем в сущности не отличается от того, кто над этими ценностями открыто глумится. Возмущение и гнев российских официальных лиц по поводу антиисламских поступков радикалов на Западе – это возмущение самозванцев, гнев самозванцев, у которых сейчас задача понравиться лидерам исламских стран (их, а не европейцев, Путин обзванивал, – раз, два, три, – и после пригожинского рейда), и ради этого они готовы и себя самих зарезать, как жертвенных баранов, а была бы какая-нибудь другая политтехнологическая потребность – тот же Путин своими руками сжег бы подаренный ему в Дербенте экземпляр Корана, ему ведь все равно на самом деле, кем быть, лакцем или, скажем, геем – ему важно удерживать власть и чувствовать себя тем, кто всех переиграл.

Тот, кто ходил на русские марши в нулевые, скажет, что ничего нового сейчас не происходит – о Владимире Путине и его власти в этом смысле все известно давно. Опора на электоральные султанаты в политике, особый статус кадыровской Чечни, сверх меры тесная дружба полиции с диаспорами, поощрение миграции и массовая раздача гражданства – здесь действительно нет ничего нового, новый – только контекст. Способы обеспечения многонациональной гармонии в мирное («стабильное») время можно было считать спорными и дискуссионными, но военный год, а точнее – выявившееся несоответствие между тем, что государство о себе думало, и чем оно оказалось, – все прежние споры разрешает не в пользу государства, а если считать, что Российская Федерация (по крайней мере, в нынешнем ее виде) движется к какому-то историческому финалу, то предфинальный ее образ делается гораздо более важным, чем прежние эксперименты с традициями и ценностями. Кто посочувствует ей, союзнице талибов, самозваной защитнице ислама, фигуре в бородатой маске, когда она окажется у последней черты – и кто знает, как быть с программируемыми ныне будущими межэтническими и межрелигиозными конфликтами, кажущимися все более неизбежными по мере того, как поведение власти в исламском вопросе делается все более экстравагантным.