Петру Порошенко приписывают сказанное в 2014 году после падения малайзийского «боинга» – «Господь спас Украину», ну и понятно, что он имел в виду, если действительно так сказал. Внезапная гибель трех сотен граждан третьих стран превращала локальный кризис в проблему международного масштаба, и те решения, которых от Путина ждали тогда ястребы в России и которых боялся Киев (ввод войск, официальная аннексия Донбасса), воспринимавшиеся до того июльского дня как вполне вероятные, становились практически невозможными; все дальнейшее – минские соглашения, фактическая заморозка конфликта, – можно вполне уверенно увязать со сбитием «боинга», поднявшим ставки до того предела, который для тогдашней России был недопустимым, и хотя самые ожесточенные столкновения того периода («котлы») произойдут только в августе, спустя полтора месяца после «боинга», единственным последствием их будет консервация Донбасса в том состоянии, в каком он был летом 2014 года – ни на что большее Россия уже не претендовала, и любой шаг за пределы линии разграничения 2014 года был бы уже вызовом тем западным лидерам и обществам, для которых именно сбитый «боинг» стал точкой невозврата.

И, видимо, это и есть принципиальная разница между «тогда» и «теперь». Сбили бы «боинг» сейчас – новость побарахталась бы в лентах первые полдня и отступила бы под натиском каких-нибудь заявлений Пригожина или брифингов Минобороны, и украинскому президенту тоже не пришло бы в голову реагировать на случившееся в том духе, что Господь спас Украину. Взвинчивание ставок больше не проблема, верхнего предела нет, правила игры теперь не предусматривают понятия перебора. Разрушение каховской плотины (и показательно, как в тени этого события затерялся взрыв знаменитого аммиакопровода, имевшего, между прочим, именно в российских провоенных кругах репутацию символа тайных договоренностей с Западом и Киевом – символа больше нет, и что, и ничего) стоит считать знаковым именно в этом смысле. Окажись в вегетарианском 2014 году затопленной какая-нибудь огромная, как сейчас, территория, тогда бы и Путин обрывал телефоны американского и французского президентов, доказывал бы, что это не мы, и что готов приложить все силы для преодоления последствий. В архивах кремлевского сайта до сих пор лежит ночное телеобращение Путина после сбития «боинга» – ночное, чтобы подстроиться под американский часовой пояс, опередить Белый дом, не дать ему обвинить Россию первым. Сейчас – где вообще этот Путин. Ставки растут сами собой, и ни один эпизод их повышения не производит впечатления точки невозврата. Вероятно, когда невозврат уже пройден, срабатывают какие-то другие принципы, условно – семь бед, один ответ. Наводнение сделало непригодными для жизни какие-то районы в Херсонской области – помилуйте, разве они были пригодными до разрушения плотины. Что быть сему месту пусту – это безо всякой ГЭС определено самой войной. В Шебекине вон никаких плотин и электростанций нет, и что, это как-то влияет на пригодность района к жизни? Нет, там тоже теперь жить нельзя, и много где еще, и по мере развития военного сюжета много где еще будет нельзя жить. Пригожин прогнозирует тактический ядерный удар по Белгородской области, и не сказать ведь, чтобы кто-то встретил этот прогноз с ужасом или возмущением. Уже давно понятно, что на этой войне возможно все, и когда возможно все, то к черту детали – наводнение или пожар, смысл ведь в любом случае один и тот же, и другого уже не осталось.

Много раз было сказано, что у российской стороны нет даже теоретического образа победы в этой войне, теперь и это кажется неважным – зачем воображаемое, если есть реальное. Чем дольше идет война, тем четче именно этот образ послевоенного будущего, уже никак не привязанный ни к будущему победителю, ни к будущим государственным границам, и если у Украины мрачность будущего сейчас хоть как-то смягчена европейскими мечтами и вообще международным неодиночеством, то Россия даже при самой благоприятной для нее развязке (как сейчас модно прогнозировать – остановятся на нынешней линии разграничения и объявят о победе) остается с этими руинами наедине, и вся будущая жизнь нынешнего, по крайней мере, поколения (а скорее всего и нескольких следующих) не просто привязана к преодолению последствий войны, а полностью им посвящена и не предусматривает вообще никакого просвета. Поздно, наверное, спрашивать энтузиастов Киева за три дня, зачем им это было нужно – понятно уже, что сами не знают и ответа не дадут, – но даже если лично Путин на коленях проползет к месту казни и попросит прощения за все, что сделал, это не сделает послевоенное будущее менее беспросветным и страшным. Сейчас, когда частью военного контекста делаются уже техногенные и природные катастрофы, война становится экзистенциальной не в том смысле, в каком это записано в российской военной доктрине (там-то понятно, речь о существовании государства, то есть, грубо говоря, о том, чтобы в каждом городе был мент и портрет Путина на стене), а в самом прямом, когда под сомнение ставятся самые бесспорные вещи, вот если оперировать штампами про любую войну – закончился бой, вылезает солдат из танка, а снаружи солнышко светит, деревья шумят, птички поют, а в нашем случае уже далеко не факт, что останутся птички и деревья, вылез из танка и понял, что лучше бы не вылезал, снаружи жизни нет. И это мы еще на самого солдата не смотрим, в какой мере он пригоден к послевоенной жизни, не сошел ли с ума, не бесповоротно ли озверел – а это ведь само по себе экзистенциальный вопрос, человеческое измерение, по поводу которого уже сейчас слишком много неясного.

Если формулировать мечту о послевоенной России в промежуточном виде, по состоянию на июнь 2023 года, то с учетом имеющегося опыта нет вообще никакого повода мечтать о правильном государственном и политическом устройстве – все возможные сценарии уже сосредоточены в пределах какой-то большой антиутопии, и чтобы стать ее хотя бы второстепенным героем, уже нужно было несколько раз спастись (от мобилизации или гибели на фронте, от тюрьмы, от обстрела, от «ветерана ЧВК Вагнера», который кого-то уже убил по возвращении с фронта), и еще много раз придется. Пригоден ли в принципе накопленный опыт к какому-то будущему созиданию – сомнительно, конечно, и лучше сейчас об этом вообще не думать, более насущная задача уже просто дожить до конца войны.