Люди, которые переживают о том, что российская оппозиция вместо того, чтобы объединяться и что-то делать полезное, скандалит и ссорится – они что имеют в виду? Чтобы на какие-нибудь очередные муниципальные выборы в России пошли какие-то консолидированные антивоенные кандидаты? Чтобы акции антивоенного и антипутинского протеста (ладно, даже не в России, в России они запрещены) проходили регулярно и по какому-нибудь графику? Чтобы общение с еврочиновниками и американцами на актуальные санкционные и еще какие-нибудь темы шло в организованном порядке, и чтобы в приемных не толкались представители конкурирующих структур?

Военный год показал, что политических сил, которые могли бы деятельно оппонировать Владимиру Путину и представлять, прежде всего за границей, интересы той части российского общества, которая недовольна войной – таких политических сил не существует в принципе. То, о чем можно было догадываться и задолго до войны (скажем, во времена координационного совета), в военных условиях стало более наглядным – до войны были хотя бы формальные точки приложения протестной активности, выборы или митинги, теперь же их нет, и быть антипутинским политиком значит либо сидеть в тюрьме, либо ездить по западным столицам, делая вид, что ты кого-то представляешь, и выдуривать всевозможные авансы от плохо разбирающихся в российских делах иностранцев.

Человек, который сочувствует оппонентам Владимира Путина, может смотреть их эфиры на Ютубе, читать их перепалки в твиттере, поддерживая их лайком, донатить. Медийная активность – в общем, это единственное, о чем можно говорить всерьез. Каналы ФБК, Ходорковского, Каца или Светова – медиа, существующие по давно сложившимся медийным законам и конкурирующие с «Дождем», «Живым гвоздем» или русскоязычными проектами иностранных редакций типа «Бильд». Кац как говорящая голова в интернете может быть более или менее интересен и убедителен, чем какая-нибудь другая говорящая голова, условный Плющев. Все остальные различия между ними – не более чем иллюзия. Плющев или Венедиктов называют себя журналистами, Кац или Светов – политиками, но ни документов, ни доказанных фактов, которые бы свидетельствовали о разнице между ними, у них нет. При этом положение Плющева более выигрышное – он равен себе и не пытается никого убедить, что кроме производимого контента он ценен чем-то еще.

Российский оппозиционер – несуществующая профессия, что-то вроде инфоцыганства, только хуже, потому что для стандартного коуча из Ютуба его аудитория – инструмент прямой монетизации, которая и служит целью всей игры, а антипутинский политик сам не в состоянии объяснить, что и зачем он делает (и хорошо, что не объясняет, все известные попытки выглядели совсем неприлично – см. эпизод с паспортами «хорошего русского»). Михаил Ходорковский анонсирует какую-то антивоенную конференцию в Брюсселе в мае и предварительные встречи российских оппозиционеров на правозащитном мероприятии в Берлине – что они там будут делать, согласовывать графики встреч с еврочиновниками или делить портфели в воображаемом будущем правительстве? Что бы ни делали, интуитивно хочется держаться от них подальше – да люди и держатся. Условный Оксимирон, дающий аншлаговые концерты в Стамбуле или Лондоне, для тех, кто уехал от войны, уже стал несопоставимо более бесспорным лидером и точкой сборки, чем любой из участников анонсированной Ходорковским «встречи антивоенных сил». Идешь на концерт и понимаешь, что ты не один, что единомышленников у тебя даже в чужой стране – вон сколько, а что касается конструктивной программы, так ее и у политиков нет, а Окси хотя бы музыку поет.

Имитация политической борьбы и в довоенные годы была основной проблемой антипутинских сил в России, и их беспомощность в ситуации, когда власть сама ликвидировала прежние формы протестной активности (а не ликвидировала бы – так бы и митинговали сейчас, так бы и выдвигались на выборах или призывали умно голосовать), можно назвать гораздо более важным итогом военного года для антипутинской среды, чем даже скандалы с Волковым или Венедиктовым. Разумнее всего сейчас им было бы хотя бы признать очевидное и перестать делать вид, что они кого-то представляют и на что-то претендуют. Сосредоточиться на медийной деятельности, и если договариваться между собой о чем-нибудь – да о времени прямых трансляций, чтобы несколько эфиров не шли одновременно, отбирая аудиторию друг у друга. До войны имитация политической борьбы служила по факту несменяемости власти, теперь она служит войне, а любые «съезды народных депутатов» и «форумы свободной России», которые и раньше больше всего любила российская пропаганда, сейчас оказываются наглядным аргументом в пользу того, что Путин должен вести войну до победного конца, иначе придет Илья Пономарев и устроит России деколонизацию.

Отсутствие возможности на равных оппонировать российской власти – обстоятельство, вызванное многими факторами, среди которых невысокие организаторские качества оппозиционеров далеко не первое. Но само право на что-то претендовать начинается с признания объективного положения дел, которое сегодня заключается в том, что никакой российской оппозиции не существует, и никаких политиков, способных и имеющих право говорить с Западом и российскими властями от имени недовольной войной части общества, нет. Когда в них возникнет потребность, они появятся, пока же хватит шарлатантствовать и инфоцыганствовать. От прошлых волн эмиграции остались достижения в искусстве, в науке, в бизнесе – самыми неуспешными и забытыми оказались именно политические структуры. Нет оснований думать, что сейчас что-то будет иначе.