Владимир Путин за одиннадцать месяцев так и не смог, хотя не раз пытался, внятно сформулировать цели украинской операции. В путиноцентричной системе это не очень большая проблема – за двадцать лет Кремль, помимо прочего, преуспел в воспитании чувств лояльных подданных, приучая их к тому, что власть всегда знает лучше, что делать, и не обязана никому ничего объяснять. Но претензия на народную войну, вовлекающая в соучастие и тех, кто не привык безоговорочно следовать политическим установкам (от аполитичных обывателей, подвергаемых в том числе мобилизации, до независимых лидеров общественного мнения из политических субкультур – националистов, неосталинистов и т.п.), уже привела к потребности в дополнительной, неформальной риторике, ориентированной на тех, кого так и не удалось выдрессировать в том духе, что начальство всегда право – даже если официальные лица путаются в показаниях, без какого-то понятного объяснения не обойтись.

Здесь, возможно, сработал тот же принцип, что и с самообеспечением мобилизованных – кто-то из умеренных провоенных комментаторов (Евгений Норин?) очень точно заметил, что как берцы и тепловизоры людям приходится покупать себе самим, так и идеологию они везут с собой на фронт в частном порядке. Но идеология – слишком громоздкая вещь, на практике речь идет о потребности в самых простых формулах житейского свойства, выводить которые пришлось тем же умеренным комментаторам (включая упомянутого Норина), сделавшим в феврале прошлого года ставку на Путина, но при этом все еще уважающим себя и не готовым поэтому всерьез повторять его пустые слова о денацификации, демилитаризации или тем более шизоидную конкретику про биолаборатории и что там еще было. Таким людям, очевидно, пришлось формулировать цели войны самостоятельно, и в какой-то момент консенсусной для тех, кто не готов к радикализму формата «убить всех украинцев», точкой зрения стало что-то вроде «уже не имеет значения, кто и зачем все начал, но если сейчас Россия проиграет, это приведет к гибели самой ее государственности, поэтому надо довоевывать и побеждать» (дальше – уже более факультативная дискуссия о том, что такое победа). За неимением других, и прежде всего официальных, объяснений, привязка перспектив войны к перспективам государства фактически стала сегодня самым убедительным аргументом в пользу войны. Второсортным, поскольку возник он уже сильно позже начала войны и призван убедить прежде всего самих сторонников войны в том, что все не зря – но все же аргументом.

Главная уязвимость его понятна. Проигранных войн, за которыми не следовало крушения государства, в истории несопоставимо больше, чем тех, которые оказывались фатальными для проигравшей стороны, то есть вероятность гибели России в случае, если украинцы отвоюют обратно Соледар или Мариуполь, если не нулевая, то, по крайней мере, как в анекдоте про динозавра – 50 на 50, а если кто-то настаивает на том, что соотношение должно быть другим, пусть как-нибудь (а как?) доказывает, одного утверждения недостаточно. Впрочем, недоказуемые аргументы сами по себе нельзя считать несостоятельными, отсутствие доказательств делает их вопросом веры, то есть просто переводит в другой статус, никак не снижающий их веса и значения, а даже и повышающий – практика показывает, что вера часто оказывается сильнее рационального расчета.

Поэтому продолжать этот разговор стоит именно в пространстве веры. Давайте поверим, что поражение в этой войне приведет к гибели российского государства, и будем исходить из этого. Война в этой конструкции оказывается необходимым условием выживания государства, его ценой, и тогда неизбежно возникает вопрос о приемлемости этой цены, особенно если учесть, что с каждым днем платить становится все сложнее, а единственной надеждой на благоприятную для Москвы развязку оказывается не зависящая от ее воли перспектива, что у противной стороны (у Украины или Запада, кому как нравится) однажды сдадут нервы. А если не сдадут – тогда в какой-то момент платить станет нечем, возникнет необходимость в выходе из войны, и окажется, что жизни и ресурсы расходовались зря.

Не будет преувеличением назвать именно такое описание войны, – «если проиграем, погибнет государство», – формулой очевидного исторического тупика, и конечно, можно считать прямой таран тупиковой стены приемлемым способом выхода, но было бы хотя бы ясно, что именно увидит в образовавшейся дыре тот, кто готов долбить стену лбом, и какова вероятность, что картина, которая там откроется, будет менее жуткой, чем то, что есть теперь. Допустим, разбитый лоб во имя сохранения государства – не так страшно. А жизнь, а тысяча жизней, а миллион? Или миллион много, а полмиллиона приемлемо? Сторонники «войны во имя государства» такой конкретики избегают, а она ведь интереснее всего. Сколько людей ты готов погубить, юзернейм, во имя того, чтобы Российская Федерация сохранилась в нынешнем виде? И самый жуткий вопрос – а собственно, зачем она нужна?

И менее жуткий, если хотите. А что конкретно мы сохраняем? Россия меняется каждый день, и даже с довоенной ее сравнивать уже пожалуй что и не стоит, сравните с той, которая была полгода назад, когда спорили о москвичах на верандах Патриарших. Россия начала 2023 года отличается уже и от России прошлого лета – и по ситуации с гарантированными конституцией правами и свободами (включая настолько базовое, что упоминание о нем казалось когда-то бессмысленным – право на жизнь, напрямую нарушенное мобилизацией), и по бытовой повседневности, и по культуре. Какой Россия будет хотя бы через полгода, давайте пофантазируем – но вряд ли картина будет больше похожа на 2021 год, правда же? Вагнеризация, чеченизация, ДНР-изация – скорее так; в предельном виде мы получим страну, сама жизнь в которой будет наказанием, и (как при Сталине пели о самой счастливой стране) нам навязчиво будут рассказывать, как здорово, что не пала она под натиском коллективного Запада. Наверное, и это будет лучше, чем огромная воронка от ядерного взрыва, но тогда все-таки стоит говорить об этом прямо – ничего приемлемого даже для нынешнего лояльного россиянина победное будущее не несет, и, возможно, именно поэтому в качестве альтернативы победе заявляется именно апокалипсис – любая другая, неапокалиптическая картина будет смотреться выигрышно в сравнении с тем, что станет с Россией после ее победы. Беспокоясь о будущем российского государства, туда ли вы смотрите? С уничтожением его в том виде, в котором мы его знали, оно пока справляется само вообще без посторонней помощи.

Уже не раз говорилось, что российская власть и персонально Путин фатально ошиблись еще на старте, полагая, что украинское государство не выдержит самого факта набега, Запад окажется расколот, и спецоперация так и не станет войной в полном смысле. Возможно, именно поэтому сторонники войны и избегают сейчас разговора о том, кто начал и кто виноват – это снижает весь драматизм, заменяя «экзистенциальный» вопрос о сохранении государства более приземленным вопросом об ответственности и о признании ошибки, из которого никакое государственное крушение автоматически не следует, а следует (да и то не гарантированно) конец одной конкретной политической карьеры. Почему-то об этом у нас мало говорят – вероятно, нет политических сил, приспособленных для таких разговоров, – но вообще-то это совсем не экзистенциальная и не исторически беспрецедентная, буквально рабочая ситуация – конкретный глава государства оказался неадекватным и не справился с возложенными на него обязанностями, принял преступное или ошибочное решение, преодоление последствий которого с этого момента становится самой насущной потребностью и для правящего класса, и для всего общества. Это не «Гаага», это не демонтаж государства, это один конкретный кадровый вопрос, с которого в любом случае начинается выход из войны и строительство (сейчас вообще непонятно какого) мирного будущего, и хотя, повторим, политических сил, которые реально могли бы сегодня добиваться отставки Путина, в России сегодня нет, сам он, понимая, что именно в его судьбу эта война и уперлась, повышает ставки и настаивает на том, что речь идет о каком-то исторически обоснованном всемирном противостоянии. Вычтите Путина из украинского военного сюжета, и окажется, что и России на самом деле ничего катастрофического не грозит, и Запад не настолько смертельный враг, и даже, о ужас, Украина до сих пор в состоянии быть пусть и не дружественным, но в любом случае соседним государством, отношения с которым будет выстраивать очень трудно, но не невозможно.