Установки ПВО на московских крышах – как будто прямая цитата из осени 1941 года, дальше только прожектора, дирижабли и ночные дежурства жителей; говорили же, что можем повторить, и вот вам пожалуйста. Но параллели с ВОВ официальная Россия и так выстраивает слишком навязчиво, это давно раздражает, и всерьез не воспринимается, поэтому оставим соответствующую риторику товарищам из телевизора, а сами подумаем, с чем на самом деле должна ассоциироваться военная техника на московских улицах. Да, понятно, что раньше это были не ракеты, а, как правило, танки; осень 1993-го и август 1991-го (а старожилы помнят и 1953-й, когда танки в город вводил маршал Жуков, чтобы арестовать всесильного Берию) – если в городе военная техника, значит, в стране большой политический кризис. Ракеты в Москве – наследницы не зениток сорок первого года, а танков 1991-го.

Между прочим, пусть это и совсем для ценителей, московская ПВО однажды даже была поводом для довольно серьезного кризиса власти – при раннем Брежневе, когда бровастый генсек был еще молодым, здоровым и воспринимался как компромиссная фигура, устраивающая все группировки в высшей номенклатуре, самой амбициозной из которых были «комсомольцы» – молодые консервативные функционеры, настроенные на возобновление дружбы с Китаем и реставрацию сталинизма. В июне 1967 года на пленуме ЦК, посвященном обсуждению неприятных для СССР итогов шестидневной войны, выступил один из «комсомольцев», руководитель московской парторганизации Николай Егорычев – «противовоздушная оборона столицы недостаточно надежна; существующая система все более морально устаревает, модернизация ее должного эффекта уже не дает, создание же новой системы ПВО столицы слишком затягивается», – вроде бы ничего особенного, но Брежнев все правильно понял, и, провожая Егорычева с трибуны, напомнил, что вопросы обороны Москвы – это исключительная его, Брежнева, ответственность, и делить ее с кем бы то ни было он не намерен. Через две недели Егорычев выйдет на новую работу – заместителем министра тракторного машиностроения, остальных «комсомольцев» тоже вскоре выдавят из власти. Получается, ПВО Москвы – вопрос не столько военный, сколько политический, и вряд ли что-то в этом смысле изменилось за полвека.

Лосиный остров, Тимирязевская академия, Таганка, Фрунзенская набережная и даже Рублевка – на карту украинской войны наносятся новые точки, но неизвестно еще, что впечатляет больше и что имеет большее значение – что российская сторона собирается отстреливаться от украинцев с московских крыш или что она заявляет об этом так громко, наглядно, почти натужно. Со времен Троянского коня известно, что скрытность в военном деле первейшая задача, и в принципе можно представить (оцените контекст – параллельно пресса пишет о завозе в Белоруссию российских солдат в топливных цистернах; даже если это неправда, ход мысли понятно какой – к будущим битвам надо готовиться так, чтобы никто этого не заметил), как можно было размещать эти ракеты таким образом, чтобы никто ни о чем не догадался – ночью, под видом каких-нибудь строительных работ, в каком-нибудь хитром камуфляже; люди ведь таким вещам в военных академиях учатся, они умеют, и если это не сделано, значит, публичность – когда при свете дня и на глазах у всех, – и есть если не главная, то точно одна из задач, которые сейчас решаются. Ракеты в Москве – жест политический, декларация, или, как было когда-то модно говорить, сигнал. Ну и как этот сигнал расшифровать – готовы отступать до Москвы? Не верят, что между Украиной и Западом сохранится договоренность не использовать поставляемое вооружение на «классической» российской территории? Можно об этом рассуждать, но сама по себе вероятность ударов по Москве даже в формате повторения того, что было в Энгельсе, выглядит сейчас почти нулевой, а защитные меры – избыточными.

Но если предположить, что декларация обращена не к военному противнику, а к собственному населению. Они ведь уже говорили о народной войне – и на старте мобилизации, и раньше. Если действительно хотят встряхнуть мирных москвичей, втянуть их в военный контекст, то нагляднее жеста не придумаешь – выгляни в окно, видишь пушку на крыше, вот, уже война у твоего порога, и даже если не пойдешь воевать, то, по крайней мере, терпи все сопряженные с войной неудобства. Такой, вероятно, посыл – другой, по крайней мере, здесь никак не читается. Но очевиден именно посыл, а не вывод из него, потому что вывод – ну наверное, с официальной точки зрения москвич при виде пушки на крыше должен подумать, что да, Отечество в опасности, готов его защищать. Но он ведь и иначе может подумать, как-нибудь вроде – черт, если они всерьез собираются воевать в городе (то есть в небе над городом, вот как недавно в Днепре – и говорил же Лавров, что в ударе по подъезду виноваты украинцы, разместившие ракеты в жилых кварталах; буквально за день до размещения ракет на таганских крышах говорил!), то, видимо, уже совсем какая-то финальная грань безумия перейдена, хватит это терпеть, ничем хорошим это не кончится. Реакция второго типа кажется более естественной именно потому, что сам жест с ракетами в городе – заведомо раздражающий, и в этом его главная загадка. Город, в котором и Z-символики чуть ли не до нового года избегали и вообще старались сохранять его даже вызывающе мирным, теперь перепозиционируют в почти прифронтовой, фактически создавая наглядное и убедительное свидетельство провала всего военного замысла. Демонстративное, публичное размещение систем ПВО в Москве действительно выглядит как антивоенный жест, акт саботажа – смотрите, мол, до чего довел Путин. А самое интересное – чье именно это решение, кто эта таинственная партия мира, которая способна на саботаж на таком уровне. Минобороны, кто-то в кремлевской администрации, Собянин?

Понятно, что это такая романтическая и в любом случае не бесспорная версия, и вполне может оказаться, что расставить ракеты по Москве решил сам Путин под влиянием какого-нибудь духовника или астролога, ну или вообще провокацию какую-нибудь готовят, с них станется. Но в самом общем виде – да, перед нами эпизод не военной, а политической истории, и да, военная техника в центре Москвы так и остается понятным и очевидным признаком кризиса власти.