Курский депутат Васильев (который на новый год пил пиво в Мексике) еще пытается спастись, публично зовет к разговору Турчака, грозившего ему кувалдой Вагнера, и губернатора Старовойта, настаивает на чудовищной ошибке; спасется вряд ли, но видно, что надеется, видно, что ищет пути. Что у него внутри на самом деле, мы, конечно, не знаем, но хотя бы теоретически можно предположить, что, вымаливая прощение за эту Мексику, сам он думает, что какое это в принципе дерьмо, когда за невинные каникулы приходится оправдываться, а перед негодяем, публично пообещавшим разбить ему голову огромным молотком, приходится заискивать. И даже не ставя этого Васильева через запятую с нормальными жертвами войны, и вообще избегая слова «жертва», стоит заметить – даже вот этому провинциальному хозяину жизни, богатому и благополучному депутату война спутала все карты, поломала привычный порядок, и конкретно ему тоже есть за что ненавидеть тех, благодаря кому та Россия, в которой он делал свою депутатскую карьеру, превратилась в ту, где размахивают кувалдой и унижают человека за новогоднюю загранпоездку. Он хочет объясниться с губернатором, но это дохлый номер – губернатор отведет глаза и скажет, что думать надо было, и что теперь-то ничего не исправить, разве что самому отправляться на фронт с пригожинскими штрафниками (Старовойт, как недавно объявили, сам как раз проходил подготовку в вагнеровском лагере), а разговаривать больше не о чем.

Зато какой разговор представить проще – в той же Мексике с русским случайным попутчиком или собутыльником, который окажется айтишником, выехавшим в сентябре через Верхний Ларс. Слово за слово, и точки соприкосновения обнаружились бы сами, а к концу разговора оказалось бы, что оба и к Путину относятся одинаково, и к войне, и надежды общие, и страхи. Это как раз не фантастика, люди, чью жизнь сломала война, общий язык найдут легко. Другой вопрос, что, скорее всего, столкнувшись в самолете или в баре с антивоенным «релокантом», курский депутат пересядет, отвернется, притворится невидимым. Разговора не будет ни в каком случае. Даже на стадии публичной обструкции и призывов к расправе (а также, поверим депутату Васильеву, звонков с угрозами беременной жене, которая тоже, между прочим, депутат) он исходит из того, что все еще принадлежит к правящему классу и свои проблемы намерен решать согласно принятым в его среде правилам. Он никогда не признается даже себе, что враг его – как раз система, грозящая ему кувалдой и воюющая на Украине. Он никогда не противопоставит себя системе, и она его тихо растопчет, а он и не поймет, что айтишник-релокант ему на самом деле ближе и роднее, чем губернатор Старовойт, и интересы его совпадают с айтишником, а не со Старовойтом. Что-то из гулаговских воспоминаний, когда убежденные коммунисты старались держаться особняком, потому что чудовищная ошибка – она только у идейных, а остальной-то барак правильно сидит, кулачьё и фашистское охвостье. Ну и понятно также, что не будь этой истории с Мексикой, и ругали бы какого-нибудь другого депутата, сам бы этот Васильев соглашался, что критика правильная, и что отпуск стоит кувалды, аплодировал бы, одобрял, вообще никак не соотнося себя с жертвой.

А другие номенклатурщики, федеральные и провинциальные, отдохнувшие на новый год в Эмиратах и Турции, а кто посмелее – и в «недружественных странах», они себя соотносят с курским Васильевым, ставят себя на его место, поеживаются от мысли, что завтра кувалдой могут грозить уже им? Депутаты, начальники департаментов, министры какие-нибудь, дети министров, включая Ксению Шойгу, губернаторы, включая того же Старовойта, который, вероятно, верит, что сумел откупиться от Пригожина, хотя понятно ведь, что не сумел, нельзя от такого откупиться. Эти люди, которые достигли всего в системе – как они переживают путинскую культурную революцию (в китайском смысле), которая полностью поломала привычную для них систему координат и ценностей, поставила выше их каких-то непонятных уголовников, а залогом уже даже не успеха, а выживания сделала соучастие в грязной войне? Курский Васильев – типичный российский номенклатурщик. Понимает ли он и такие, как он, что самый опасный их враг, самая большая угроза, которая им адресована – это и Пригожин, и Турчак, и сам Путин, и что если все будет так продолжаться, то именно с ними, а не с тем антивоенным релокантом (который уехал и, в общем, уже недосягаем), враг расправится максимально скоро и жестоко? Понимают ли они, что именно им жизни не будет прежде всего с Путиным, и ладно бы только без мексиканских каникул он их оставляет – он лишает их вообще всего, что составляло их довоенную жизнь. Это до войны они были самодовольными и уверенными в завтрашнем дне помещиками в своих Курсках и Вологдах, теперь им жить от окрика до окрика, смириться со своим положением тех, на кого орет Турчак, понять и принять, что именно для системы они – заведомые ничтожества, пригодные только для показательных унижений и расправ.

Тут можно было бы политологически спрогнозировать обострение противоречий внутри системы, признаки скорых внутриэлитных конфликтов и что-нибудь еще в том же духе, но нет, речь ведь действительно идет о ничтожествах, которые едва ли в состоянии даже осознать собственный интерес, не говоря уже о том, чтобы защищать его от угроз сверху. Их не жалко, в конце концов, они, будучи по ту сторону, тоже никогда не переживали о неприятностях обычных людей. Но и злорадствовать по поводу того, что война сделала российскую элиту более уязвимой, тоже не стоит. Съедят этого Васильева, его место займет какой-нибудь совсем кровавый негодяй, и чем больше времени будет продолжаться война и Путин, тем больше таких замен произойдет, и к тому моменту, когда зайдет речь о постпутинском будущем, субъектами предметного разговора об обустройстве России окажутся уже не «жулики и воры» из десятых, а какие-нибудь совсем жуткие ветераны Соледара. Переформатирование элиты в ходе войны – уже свершившийся факт, а представить себе будущее страны, в выстраивании которого не участвует элита – можно, конечно, но только в случае физического ее уничтожения, а такая задача под силу, говоря мягко, еще более чудовищной и опасной элите. И, значит, максимальный политический оптимизм, который возможен сейчас, может быть связан только с тем, чтобы процесс вагнеризации путинской системы происходил как можно медленнее, чтобы к моменту ее крушения типичным представителем номенклатуры оставался сибарит с мексиканскими каникулами, а не тот, кого выносит на поверхность кровавой военной волной.