Сожженные деревни фотохудожника Ткаченко — теперь кажется, что уходящему году не хватало именно такого шокирующего визуального образа, даже не просто чтобы было о чем спорить, но, что важнее в наших специфических условиях, чтобы было чему противопоставлять привычную стабильность, которая, конечно, много чем плоха и нуждается в многочисленных исправлениях, но «вот эти» — они ведь еще хуже, они деревни жгут.
Наверное, это свойство среды и сделало отечественный акционизм последних лет настоящим феноменом — массовое и прежде всего лоялистское сознание воспринимает его как часть политического процесса, а черно-белое восприятие, свойственное практически всем, кто следит за российской политикой (политикой, не искусством), с легкостью распространяет ответственность за художественный радикализм на политическую оппозицию; сторонники Навального или участники митингов на Болотной не раз слышали в свой адрес что-нибудь про курицу во влагалище или про прибитую к мостовой мошонку — нашумевшие в свое время акции «Войны» и Петра Павленского стали частью политической истории страны, очевидно, по тому же принципу, по которому в свое время частью той же истории становилась проза Солженицына или спектакли Таганки. Политическое значение художественного творчества обратно пропорционально степени политических свобод и возможностей в обществе. Если нет оппозиционных ораторов в парламенте, их место занимают писатели и поэты. Если нет парламента, вместо него будет театр. «Война», Pussy Riot и Павленский в известном смысле конкурировали с традиционными политическими оппозиционерами, и, очевидно, будучи ярче и талантливее их, явочным порядком занимали их место как для государства, которое пыталось (в общем, безуспешно) применять к ним традиционные репрессивные меры, рассчитанные на политактивистов, так и для обывателя, который часто именно их и считал оппозицией, не вдаваясь в художественные подробности.
Все это описывается уже в прошедшем времени — эпоха явно закончилась; Леонид Николаев из «Войны» умер, Олег Воротников в Чехии перешел на патриотические и лоялистские позиции, распавшиеся Pussy Riot респектабельно гастролируют по западным странам, а Петр Павленский сидит во французской тюрьме. И еще вопрос, кто больше скучает по ушедшей эпохе — либералы, которым приходилось отвечать на вопросы о курице и мошонке, или патриоты, которым нравилось эти вопросы задавать.
Данила Ткаченко — автор многих по-настоящему выдающихся работ, титулованный и известный в профессиональной среде человек, но точкой перехода в «общее» пространство стало для него интервью «Кольте» на прошлой неделе, в котором он рассказал о своем опыте сожжения брошенных деревень для проекта «Родина» и сразу же превратился для консерваторов в такого же антигероя, каким в свое время был Павленский.
Брошенная в интервью фраза «не исключаю, мне придется эмигрировать на время» звучит как часть замысла, выходящего за рамки художественного жеста, все пошаговые инструкции на эту тему давно написаны и опробованы — сначала протесты патриотической общественности, потом уголовное дело, а потом политическое убежище и всемирный успех в статусе диссидента-изгнанника. Люди, требующие наказания для художника, таким образом участвуют в его собственной игре, о которой он сам говорит вполне открыто: «Сейчас такое противостояние в обществе с религиозными фанатиками или патриотами, что мои проекты могут кого-то задеть. <…> Возможно, будет какой-то взрыв. Это и правильно».
Логика противостояния тех, кто требует крови художника, и тех, кто защищает его право «так видеть», выработана давно и не раз протестирована на реальных случаях в последние годы, но чем четче эта логика, чем теснее связаны друг с другом «за» и «против» и чем больше они взаимозависимы, тем сильнее чувство даже не подвоха, а вымученности и бессмысленности этого противостояния. Когда одну и ту же историю — не важно, с каких позиций — рассказывают в десятый раз и когда понятно, чем эта история закончится, теряется интрига, распадается сюжет, а консервативные критики и свободолюбивые защитники оказываются одинаково не правы, их эмоции заведомо фальшивы. Это тоже совсем не художественный вопрос — опыт публичных обид на высказывание и публичной защиты свободы высказывания, накопившийся в российском обществе за несколько лет, колоссален, все доведено до автоматизма, и места для реальной драмы, кажется, уже не осталось. Возможно, Павленский был последним, о ком можно было спорить всерьез.
Забавное совпадение — интервью Ткаченко вышло практически одновременно с заявлением Сергея Собянина о 15 миллионах «лишних людей», живущих в сельской местности. Два радикальных взгляда на смерть деревни, чиновничий и художественный, могли бы дополнить друг друга, но и это было бы не сенсацией, а всего лишь повторением позднесоветской драмы, выстроенной буквально по такому же сценарию, когда власть, привыкшая к самым амбициозным проектам, возможным только в тоталитарных условиях, когда интересами рядовых граждан всегда можно пренебречь, на очередном витке реформирования сельского хозяйства уничтожала «неперспективные деревни», а писатели, которых тогда называли деревенщиками, оплакивали смерть крестьянской цивилизации. Конфликт государственной целесообразности с культурой продолжался почти двадцать лет до самой перестройки, радикально изменившей всю привычную общественно-литературную (она тогда была вместо политической) повестку, и еще одно совпадение — знаковым, рубежным, завершающим текстом «деревенской прозы» стала вышедшая в 1985 году повесть молодого лидера этого литературного направления Валентина Распутина, которая называлась (почему-то хочется надеяться, что Данила Ткаченко ее не читал) «Пожар», о леспромхозовском поселке, куда сселили обитателей уничтоженных деревень вперемешку с люмпенизированным пролетариатом, «архаровцами» — поселок сгорает, и его, в общем, никому не жалко, он никому не родной.
Распутина, умершего четыре года назад, и сейчас регулярно переиздают, он в школьной программе, и, может быть, очередной издатель договорится с фотохудожником Ткаченко, чтобы на обложке нового издания «Пожара» напечатать фотографии из цикла «Родина».