Параллельная вселенная, выдуманная, несуществующая — та, в которой черпают вдохновение маркетологи, играющие во «вкус, знакомый с детства» — такой небесный СССР без очередей, парткомов и карательной психиатрии, страна, где нет ничего плохого, а есть только пломбир, дискотеки в пионерлагерях и Штирлиц по телевизору. И вот в этой параллельной вселенной летом 1980 года закрывается московская Олимпиада, в небо запускают медведя, и все, конечно, плачут — и та женщина из кинохроники, и Брежнев на трибуне, и пловец Сальников, и гимнаст Дитятин, и Владимир Высоцкий, который стоит посреди стадиона с гитарой и поет: «На трибунах становится тише, тает быстрое время чудес».

И вот тут выдуманный мир начинает рушиться, потому что мы же знаем, что Высоцкий не мог петь на закрытии Олимпиады. А почему не мог? Потому что все знают, что он умер как раз в разгар московских Игр, и пока в Лужниках гимнаст Дитятин ставил свой легендарный рекорд, от Таганки до Ваганьковского кладбища шла многотысячная траурная процессия.

И тут дополнительный вопрос: а если бы Высоцкий не умер, он бы что, спел на закрытии Олимпиады? Нет, тоже не спел бы, но это надо объяснять чуть подробнее, все не настолько очевидно. Чтобы петь на закрытии Олимпиады в 1980 году, надо было быть не только живым и великим, но еще и заслуженным артистом, лауреатом премии Ленинского комсомола и вообще образцовым советским человеком — таким, как Лев Лещенко (который там как раз и пел про медведя). А Высоцкий не был ни тем, ни другим, ни третьим, он был лидером неофициальной советской культуры, и тут имеют значение оба эпитета — неофициальной, но все же советской, то есть не той, за которую сажали, высылали или убивали, и той, которая спустя тридцать лет стала такой же частью ностальгического мейнстрима, как и Алла Пугачева, комсомольские ВИА, «вкус, знакомый с детства» и прочее; у Егора Летова есть «Звездопад», вероятно, самый странный его альбом — перепетые самые зубодробительные советские официозные песни, и среди них, ничем не выбивающаяся из ряда, песня Высоцкого «Белое безмолвие» — между прочим, не пропущенная цензурой и впервые опубликованная только в перестройку, то есть, в общем, не имеющая отношения ни ко временам Высоцкого, ни к той эпохе. Но кому это сейчас интересно, кому важно, для кого имеет значение? Если сейчас снять кино про Олимпиаду-80, и поставить там петь на закрытии не Лещенко, а Высоцкого, зритель и не заметит подвоха, время стирает практически все, что кажется важным современникам.

Pussy Riot на поле во время финала ЧМ-2018 — это живой Высоцкий на Олимпиаде-80. Время сотрет нюансы, имеющие значение для нас, современников, и через сорок лет потомки, если им придет в голову смотреть эту хронику, увидят в ней, кроме собственно футбола, самое логичное сочетание — вершинное достижение путинского государства (спортивное, эстетическое, медийное, да много какое еще) и вершинное достижение русской культуры нашего времени, каким бесспорно является именно акционизм, лидерами и классиками которого были и остаются Pussy Riot.

Тут нет ни натяжек, ни гипотезы, это уже факт истории отечественной культуры — на протяжении всех десятых годов именно акционисты были главными ее героями. Не кинорежиссеры, не писатели, не композиторы, а вот эти то ли активисты, то ли проходимцы, которые прибивали мошонку к брусчатке, пели в Храме Христа Спасителя, поджигали двери Лубянки, переворачивали полицейские машины и да, засовывали известно куда мороженную курицу. Сочетание болезненных тем, эффектной формы исполнения и бесстрашия, не свойственного в наше время ни писателям, ни композиторам, ни режиссерам, сделало именно акционистов лицом русской культуры десятых. И даже вечный спор о «подментованности» (вот и сейчас уже идет дискуссия, смогли бы эти четверо в полицейской форме прорваться на поле без помощи спецслужб, и не слишком ли нарочито, как будто нарочно под камеру, ведет себя допрашивающий их подполковник) не что иное как оборотная сторона того коллективного страха, с которым они все экспериментировали в своих главных работах — и «Война», и Павленский, и Pussy Riot, потому что проще обнаружить заговор, чем признать, что эти люди делают что-то, чего ты сам не сделаешь никогда, потому что боишься.

Сообщение об акции на стадионе появилось в фейсбуке Pussy Riot, и это повод обратить внимание на то, что в наше время субъектами делаются не физические лица, а аккаунты — с аккаунтами проще, а с людьми вечная путаница; женщин, которых судили в 2012 году за выступление в Храме Христа спасителя, на футболе не было — они обе (третья отошла от дел) сейчас занимаются уже более консервативными театральными делами, каждая своими, обе используют бренд и обе привлекают к выступлениям под этим брендом новых людей, которых в 2012 году не было.

Это соответствует исходной концепции Pussy Riot, когда каждый, кто наденет балаклаву, может считать себя членом группы, и в этом смысле Петр Верзилов и трое его подруг вполне легитимны под именем Pussy Riot. Мы называем по имени только Верзилова не из соображений сексизма (тут вообще никаких проблем — на поле с ним выходили Ольга Курачева, Ольга Пахтусова и Ника Никульшина), а из уважения к его роли в истории отечественного акционизма, благословленного покойным Приговым, памяти которого формально и была посвящена акция на стадионе. Верзилов имел отношение к «Войне», Верзилов, будучи мужем и, так сказать, аватаром (она была в тюрьме, он за двоих оставался на свободе) Надежды Толоконниковой, спродюсировал мировой успех Pussy Riot, и эти два слова стали всемирно известным брендом во многом благодаря именно ему. За спиной выбегающего на поле Верзилова — все наследие русского акционизма десятых, и он имеет право представлять на этом поле и «Войну», и Павленского, и свою жену из 2012 года, и вообще не имеет значения, что Леонид Николаев умер, Олег Воротников в Чехии, потерявшись в Европе, стал пропутинским ультрапатриотом, распавшиеся Pussy Riot 2012 года респектабельно гастролируют по загранице, а Петр Павленский бесславно сидит во французской тюрьме. То, что это искусство оказалось сильнее и умнее связанных с ним персоналий, только придает искусству еще больший масштаб и силу.

Кто выдавал Верзилову и его подругам паспорта болельщиков, и были ли спецслужбы в курсе их планов на стадионе — пусть это будет загадка для исследователей. Нам остается вот это, бесспорное: частью футбольного чемпионата стало выступление русских акционистов. Высшие достижения эпохи сошлись в одной точке, и пусть они друг для друга невыносимы, «официальному» и «неофициальному» стоит смириться, что эпоха принадлежит им наравне, и Путину, и Верзилову, и ни один, ни другой не избавятся друг от друга, и о десятых годах так и будут вспоминать — был футбол, был Крым, и была «Богородица, Путина прогони», и Павленский на брусчатке, и Верзилов на стадионе.