Катрин Ненашеву уволили из Политехнического музея, и это, конечно, большой скандал.

Катрин Ненашева — знаменитейший российский художник-акционист; искусствоведы относят ее к третьей волне отечественного акционизма. Первая была — Тер-Оганьян и Монро, вторая — Война, Pussy Riot и Павленский, а третья — новейшее поколение, дети нулевых, заканчивавшие школу, когда Леонид Николаев рисовал член на Литейном мосту. Катрин Ненашева в конце десятых ходила по центру Москвы в тюремной робе, она брила голову на Красной площади и, надев очки виртуальной реальности, сжигала российский паспорт, а полицейские срывали с нее очки и говорили, что реальность может быть только настоящая, ее запирали в психушку, а она освобождалась и уезжала в Донецк, где ее пытали, но она вырывалась из плена, и потом даже из собственных пыток делала самостоятельное произведение — текстовое. И пусть она не так знаменита, как ее предшественники, она знаковая фигура, легенда, и как жаль, что скучная чиновница Екатерина Проничева, возглавляющая Политехнический музей, уволила ее из своей организации.

Это, помните, как Петра Павленского уволили из Яндекса, когда он прибил свою мошонку к брусчатке Красной площади? Или как Олега Воротникова из Войны прогнали из RT, когда он перевернул полицейскую машину на Дворцовой? Или как Надежду Толоконникову отчислили из «Сколково» после панк-молебна в Храме Христа Спасителя? Помните? Разумеется, нет. Русские акционисты времен, назовем это прямо, золотого века этой формы искусства и думать не могли, чтобы встраиваться в систему и работать в ней, посвящая нерабочее время той деятельности, которая по меркам системы проходит как мелкое или не очень хулиганство, или вандализм, или оскорбление чувств верующих. Акционисты золотого века жили в сквотах, уходили, скрываясь от полиции, на нелегальное положение, воровали еду в супермаркетах, даже если им накануне российский Минкульт вручал государственную премию «Инновация». Матерная кличка покойного Леонида Николаева — она буквально об этом. Если бы ему кто-то из знакомых сказал — Леня, мол, а как насчет позиции младшего клерка в «Газпроме»? — Леня бы ответил так, что спрашивающий, убегая и потирая ударенный затылок, матерился бы — «Ну, е…утый». Но друзьям Леонида, как мы понимаем, и в голову не приходило звать великого акциониста на стыдную с его точки зрения работу. Он был вне того мира, в котором живут газпромовские клерки, сколковские профессора, государственные журналисты, и даже если в этой среде обнаруживались его друзья, стеклянная стена между ними и Николаевым оставалась непроницаемой.

Но то были предыдущие поколения акционистов. У третьей волны, видимо, все по-другому. Третья волна готова сжигать паспорт, переворачивать машины, плясать в ХХС, а в свободное от акционизма время ходить на работу в самый мирный и далекий от любого акционизма казенный музей. В отделе кадров спросят гражданский паспорт, ты скажешь — ой, а я сожгла, и кадровая бабушка покачает головой — на, мол, возьми справочку, без паспорта плохо.

Тут, наверное, наше повествование прервет Владимир Мединский, Тихон Шевкунов или даже Дмитрий Песков, они скажут — а мы ведь давно говорили, что если ты тратишь государственные деньги, будь добр быть лоялен и лично Владимиру Путину, и его версии Великой Победы, и заодно последним майским указам, а то вон что выдумал — сидит на государственной зарплате, а у самого спектакли про пидорасов. Наши Фамусовы не раз формулировали эту самую густопсовую, самую мракобесную точку зрения, которая из легального творческого процесса исключила бы сейчас и Тарковского, и Любимова, и даже раннего Никиту Михалкова — в культурной политике путинской России политическая лояльность значит гораздо больше, чем даже в брежневском СССР; государственные деньги, финансирующие спектакль или фильм, подразумевают невозможность даже самой символической фронды. В начале нынешнего года даже актеры, робко высказывавшиеся в поддержку протестов, оказывались отключены от государственных (а других-то у нас и нет) постановок, и это, конечно, какая-то запредельная дикость.

Казус Ненашевой позволяет взглянуть на эту дикость с противоположной стороны. Художник, существующий за счет путинского государства, не обязан быть активистом «Единой России», доверенным лицом Путина или адептом религии РВИО — да, конечно, и именно этот принцип защищает от всех претензий и Кирилла Серебренникова, и Сашу Бортич, и Константина Райкина. Но даже сравнение с Серебренниковым или Бортич — разве оно не унизительно для панка-нонконформиста, принадлежащего к той радикальной части художественного сообщества, для которой даже покупка хлеба в магазине — недопустимый компромисс? Ты акционист, ты панк, ты в отрицалове, и если в случае Серебренникова невозможность казенной службы основана на унтерпришибеевщине Мединского или Шевкунова, акционисту ограничение сверху и не нужно — он потому и акционист, что сам не готов заполнять формуляры в отделе кадров, он вне этого, он выше, он вообще про другое.

Здесь нужен, наверное, суровый вывод о лицемерии Катрин Ненашевой и таких, как она, но вообще-то нет, любые претензии к художнице будут выглядеть комично, потому что панк — он на то и панк, чтобы ломать устоявшиеся представления о том, что положено, а что допустимо. Наверное, даже сам Леня Е…..нутый, если бы ему позвонили из МВД и предложили поработать на Петровке, 38, с удовольствием бы согласился — это же само по себе было бы выдающимся перформансом. И принципиальная разница — она, конечно, не между второй и третьей волной русского акционизма, а между государственными искусителями сейчас и десять лет назад.

Тогда — даже Капков, устроивший радикального Серебренникова в «Гоголь-центр», и представить не мог, что в его ведомство берут Толоконникову или Павленского. Сейчас все гораздо проще. Манижа, Милохин, Бузова, Моргенштерн — собери их на групповое фотографирование, и любая Ненашева вынуждена будет встать во второй, а то и в третий ряд, потому что надо еще разобраться, кто больший акционист и панк. В сравнении с началом десятых (смешно — ведь тогда все думали, что наступил новый тридцать седьмой) гайки сейчас закручены до предела, но вот парадокс: карьерных возможностей внутри системы для любого панка сейчас несопоставимо больше, чем в далеком 2012-м. Словосочетание «креативный класс» десять лет назад было эвфемизмом политической оппозиции, теперь — нет в российской реальности другого субъекта, кроме государства, кто позволил бы себе покровительствовать креативному классу. Конкретный Политехнический, в котором директорствует (это с ней не совпали у Ненашевой какие-то «позиции») взрослая дочка генерала ФСБ, штурмовавшего в 2002 году «Норд-ост» — да, разумеется, это синекура для дочки, а не для Ненашевой, но именно дочке и выпало устроить тот финальный перформанс, который в радикальной форме обнаружит излишнюю компромиссность и всеядность нового креативного поколения. Катрин Ненашева уже нашла себе работу в благотворительном фонде, исполняющем контракты правительства Москвы — карьерных возможностей для диссидента сейчас и в самом деле больше, чем десять лет назад. Гайки закручены, но идти в дворники или сторожа повода пока нет — каким бы репрессивным ни был режим, он следит за тем, чтобы всякий панк оставался при деле.