Сборник интервью вперемешку с авторскими мемуарными вставками — этот жанр традиционно проходит по категории нон-фикшна, и книгу Петра Авена «Время Березовского» (отрывок можно прочитать на Republic) странно было бы относить к явлениям художественной литературы, но слово «художественная» само по себе избыточно и старомодно. Бывает кризис жанра, а бывает кризис классификации жанров, и в этом кризисе мы живем уже не первый год; это бросалось в глаза еще в нулевые, когда самые престижные российские литературные премии одну за другой присуждали беллетризированным биографиям из серии ЖЗЛ, а не романам, что очень возмущало консерваторов, которые, кажется, в конце концов проиграли — «Большую книгу» по итогам прошлого года получили Лев Данилкин и Сергей Шаргунов за биографии Владимира Ленина и Валентина Катаева соответственно, и никто уже не ругается, привыкли, да и вообще стоит помнить, что последний (и, скорее всего, это очень надолго, наших там награждают редко) русскоязычный нобелевский лауреат по литературе — автор скорее журналистских, чем писательских работ Светлана Алексиевич, книги которой состоят из записанных ею монологов разных реальных людей, какие до сих пор любят печатать в разных журналах, включая глянцевые.

На таком фоне кажется странным, что книгу Авена о Березовском у нас обсуждают исключительно как историческое исследование или коллективные мемуары, то есть предметом спора становится достоверность собранных в книге фактов и политическая ангажированность их интерпретаций. Между тем книга Авена — событие прежде всего литературное, очень смелый авторский эксперимент, ценный именно как явление русской прозы, а не историографии или мемуаристики. Можно даже пошутить, что с Авеном русская литература вернулась в свое естественное состояние лучших лет, когда писательское занятие по разным социально-экономическим причинам было доступно прежде всего самым привилегированным слоям общества, прежде всего дворянам — никто же не станет спорить, что для «Войны и мира» нужна Ясная Поляна, вот и для «Времени Березовского» нужен «Альфа-банк», и дело не в том, что у богатого россиянина XXI века есть деньги и время, чтобы сделать эти интервью — про журналистскую работу и так все понятно, но тут дело не в ней, а в праве и способности быть своим для всех собеседников, которые собраны в книге, и это право Авен зарабатывал, очевидно, примерно в том же порядке и с той же скоростью, с которой он богател, превращаясь из советского мэнээса (академическая среда семидесятых-восьмидесятых играет в книге не меньшую роль, чем олигархическая среда девяностых) в долларового миллиардера, — таких людей в сегодняшней России вообще единицы, а из этих единиц, кажется, только у Авена и есть писательские амбиции; к книге о Березовском трогательно приложены написанные в разные годы статьи Авена из «Коммерсанта», ни у кого больше нет одновременно и таких денег, и таких статей.

Но что важнее всего: то, чего не добился бы ни журналист, ни профессиональный писатель, вообще никто, кроме Авена, — эта переживаемая от первого лица невыносимость, когда и по поводу прошлых побед есть большие сомнения, и в почти наступившее будущее смотреть страшно, и обсудить все это не с кем. Собственно, эта невыносимость, безжалостно управляющая и пером автора, и языками всех его собеседников, как раз и превращает сборник интервью в полноценное и очень сильное литературное произведение.

Ближайший сюжетный аналог «Времени Березовского», когда надежды приводят к борьбе, а борьба — к поражению и катастрофе, — это, конечно, «Берег Утопии» Тома Стоппарда с поправкой на то, что пьеса должна быть написана современником, и не просто современником, а важным действующим лицом, если не Герценом, то по крайней мере Бакуниным. Кстати, Стоппарда по-русски издавало то же самое издательство Corpus, что и Авена, то есть с правами там, кажется, все в порядке, и можно посоветовать издателям при допечатке тиражей выпустить обе книги в одинаковом серийном дизайне — они действительно очень похожи между собой; путь из беременной переменами России в безысходный Лондон за полтора века практически не менялся.

Относиться к этой книге как к биографии Бориса Березовского или даже как к попытке описать историческую эпоху — занятие того же рода, что и ставить «Вишневый сад» как комедию; буквалистский подход делает такие вещи плоскими и сверх меры назидательными в духе даже не «Гражданина Кейна», который вспоминает один из собеседников Авена, а каких-нибудь «Ревущих двадцатых», шедших в советском прокате под названием «Судьба солдата в Америке», — мол, вот смотрите, умный человек нашел себя в эпоху гангстеров и «сухого закона», а когда она закончилась, умер в нищете, так устроена жизнь. Но тут не нужно искать описаний устройства жизни, тут препарируют человека, одного конкретного, и этот человек, конечно, не Березовский, а сам Авен, перебирающий человеческие типы, чтобы с кем-нибудь себя соотнести, выстраивающий их в ряд, от богемного пасынка поэта Вознесенского до безымянной модели, на которой Березовский чуть не женился незадолго до своей смерти, — Авен ищет себя в этих людях, раскладывает себя на них, как в спектральном анализе, и — внимание, спойлер! — обнаруживает себя человеком, чья историческая правота подтверждена только личной встречей с «Владимиром Владимировичем» (только так и никак иначе; Березовского при этом Авен много раз порицает за однажды произнесенного вслух «Володю»), на которой тот показал ему предсмертное письмо Березовского. То есть, откровенно говоря, не подтверждена ничем.

Это действительно тот жанр, который заслуживает не исторического фактчекинга, а старомодных школьных сочинений, в которых лишние люди соревнуются с типичными представителями, а потом все вместе тонут в пучине фальшивого оптимизма. Так бывает — все было зря, и ничего не осталось. Сделать так, чтобы осталась хотя бы книга, — естественный, но невыносимо отчаянный шаг. Авен этот шаг сделал, книга останется, остальное от него не зависит, а от нас тем более.