«Капитану Волконогову», конечно, выйти бы хотя бы год назад — в этом сезоне популярное кино, герои которого носят одинаковые спортивные костюмы необычного яркого цвета, уже было, и аллегорические красные одежды чекистов, играющие у Меркуловой и Чупова по-настоящему главную роль, теперь кажутся чуть вторичными, но это не страшно, тем более что костюмы сотрудников НКВД отсылают не только к «Игре в кальмара», но и к любому западному кино о фашистах — полные самого лютого гомоэротизма энкаведисты носят бомберы, берцы и, под красными костюмами, рубашки с галстуками и подтяжками, откровенно издеваясь не только над душнилами с сайтов про киноляпы («у вас там ромбы в петличках не такие, как были в 1938 году»), но и над социальной группой «камрады», условно, аудиторией Гоблина-Пучкова, для которой такое кино будет заведомо кощунственным до такой степени, что уже сейчас стоит опасаться за перспективы российского проката картины — впрочем, если она столкнется с какими-нибудь цензурными проблемами, это только укрепит ее в культовом статусе, заявка на который однозначно читалась еще на стадии фестивальных показов. Такие фильмы и снимают как мгновенную классику, никакие другие амбиции здесь не годятся, а риск провала основан прежде всего на завышенных ожиданиях, и в «Капитане Волконогове» этот риск ненулевой, вещей, к которым можно придраться, хватает — и сам сюжет, если уж это сюрреалистическая притча, мог бы быть посложнее, и матерятся герои немного больше, чем это оправдано сюжетом (если бы оставили только два матерных эпизода, о которых ниже, было бы гораздо лучше), и сцены пыток слишком невнятны жанрово — то ли хоррор, то ли БДСМ, но все неудачи «Капитана» так же величественны, как неудачи Балабанова (его вдова Надежда Васильева в «Волконогове» — художник по костюмам, красная униформа чекистов — это ее) или Германа, не ниже.

Собственно, с фильмом о Петербурге иначе быть и не может — стены, мосты и подворотни вступают в соавторство с любым режиссером, и, очевидно, чувствуя это, Меркулова и Чупов сами обыграли давление среды, затащив в картину для важного эпизода Юрия Кузнецова, ленфильмовский талисман, ценный не только «Братом» и «Лапшиным», но и «Ментами», которые в «Капитане Волконогове» тоже (возможно, без согласия авторов) узнаются довольно легко, а балабановский трамвай по мандельштамовско-зощенковско-хармсовскому городу ездит как родной, даже встречая на пути дирижабль из «Утомленных солнцем». Все условности, кроме красных костюмов — тоже из Петербурга: город разрисован современными нам граффити, а вместо Литейного чекистская штаб-квартира помещена чуть ли не в Эрмитаже, отсылая, возможно, и к «Русскому ковчегу» Сокурова.

По большому счету, именно этот контекст компенсирует слабость сюжета, который был бы возможен в любом постперестроечном кино про сталинизм, наследующем грузинскому «Покаянию», но, как едва ли не все (прежде всего массовые) фильмы позднепутинских лет, слегка отравлен проклятием хорошего чекиста — с некоторых пор такой человек появляется в любом кино про советскую жизнь и, все понимая про несовершенство системы, пытается помочь хорошим, но глуповатым людям, взаимодействуя с ними с высоты своего чекизма, подразумевающего и мудрость, и опыт, и недоступную обычным людям философию.

И в этом месте проведем черту, предупреждающую тех, кто не любит спойлеры, что сейчас будут именно они!

Итак, философия. Однажды молодой чекист (Юра Борисов, то есть сам Волконогов) разговорился с более опытным — тот спросил, понимает ли он, почему подследственных приходится пытать, и молодой говорит, что они, наверное, рассчитывают уйти от ответственности за свои преступления. Чекист постарше смеется — нет, мол, ты не понимаешь диалектику, на самом деле мы убиваем невиновных, а показания из них выбиваем просто потому, что в нашем правовом государстве ни за что расстреливать нельзя. Но это правильно, это диалектика — люди, которых мы убиваем, сейчас невиновны, но когда-нибудь потом будут виновны, и лучше их наказать заранее. Волконогов вроде бы понял, но когда его сослуживцев одного за другим уводят «на переаттестацию», а он выходит из энкаведэшного дворца за компотом и слышит, как его просят вернуться — «на переаттестацию» он не хочет, поэтому бежит, и весь фильм его ловят.

Довольно быстро он узнает правила игры от вылезшего из могилы своего мертвого сослуживца — чекистам одна дорога, в ад, и добиться исключения можно, только если тебя простят родные хотя бы одной из твоих жертв. Тайком вернувшись в свое управление, он утаскивает наугад одну из сотен папок с адресами убитых, и обходит их вдов, детей и родителей, прося у них прощения.

И обнаруживает, что никто простить его не может. По первому же адресу (и это первый оправданный матерный эпизод) его спокойно, глядя в глаза, шлют на х… Дальше — калейдоскоп реакций с одним и тем же результатом — кто-то просто не верит ему, подозревая чекистскую провокацию, кто-то уже сошел с ума и не понимает его, кому-то проще повеситься, чем простить, и даже совершенствуя свои способности добиться прощения («ты прости меня, тебе проще будет», — умоляет он очередного встреченного), он не добивается ничего, и охотящийся за ним его бывший начальник, и это второй хороший матерный эпизод, злорадно обещает ему — «Х#й тебе, а не рай». Ему придется найти самую отчаявшуюся, почти мертвую старуху, выманить ее у смерти стодвадцатипятиграммовым на вид кусочком хлеба (трудно сказать, имели ли это в виду авторы, но блокадная метафора читается), отмыть ее от каких-то струпьев, оживить — и дальше можно умирать, ада он избежал.

Такое оно, русское «Покаяние» начала двадцатых — спасающий свою шкуру чекист выклянчивает прощение у самой слабой, полумертвой своей жертвы. Исчерпывающее, если разобраться, описание реальных отношений советской-постсоветской власти и передового ее лубянского отряда с нами, с народом — угрозами, подкупом, обманом, как угодно выдурить прощение и успокоиться. Не Бог весть какая глубина, но до сих пор так прямо об этом никто не говорил — значит, фильм «Капитан Волконогов бежал» не резонерский, и прорывность его не в необычной (но все же не более того) эстетике, а вот в этом открытии, до сих пор никем не сделанном. А даже если открытия никакого на самом деле и нет — фильм уедет в классику на нескольких безупречных сценах, в двух из которых есть великолепный (к сожалению, умерший две недели назад) Игорь Савочкин в роли палача дяди Миши в кожаном фартуке — охотящийся за Волконоговым майор решил передопросить одного из подследственных, выбегает в пустой двор, где стоит один дядя Миша. «Вам кого?» — спрашивает палач, и сразу все понятно. Еще — дядя Миша демонстрирует мастерство молодым чекистам и предлагает одному попробовать. Тот никого еще не убивал, и его рука с пистолетом не поднимается выше поясницы исполняемого, а надо в затылок — и дядя Миша поднимает молодого чекиста на руки, и тот стреляет в затылок от пояса, убивая с первого раза.

А смеялся зал на лондонском показе один раз — когда на экране пытали профессора, обвиняемого в попытке «организовать в нашей стране смертельную эпидемию». Профессор стонет и повторяет — «Почему мне никто не верит, я создавал вакцину, вакцину, вакцину». И вот это, пожалуй, немного дешево, но что делать, время такое.