Двадцать пять лет пишу колонки, ну и можно представить, сколько их скопилось. Все труднее находить новые темы, но новые ведь и не обязательно искать, этому еще в школе учили — экстенсивный путь, интенсивный, — ну и, дополняя начатую когда-то картину, пишешь плюс-минус об одном и том же, обнаруживаешь новые детали и закономерности, картина делается объемнее, сложнее, а дальше как будто магия; чем сложнее картина, тем отчетливее и универсальнее самый простой вывод, в который, как мне теперь кажется, упирается разговор хоть о настоящем, хоть о прошлом, хоть о (чаще пугающем) будущем, и как этот вывод сформулировать, чтобы он не звучал натужной и тоскливой проповедью — может быть, и никак, или надо и дальше искать слова, но в любом случае вывод такой, что всему виной безверие, в самом прямом смысле; в происходящем, в российской повседневности, в том, о чем пишу, нет и, по крайней мере, насколько хватает взгляда, как будто никогда не было этого фактора — веры в Бога, или, говоря мягче, четкой и общепонятной границы между добром и злом, пределов допустимого для каждого живого человека, даже совсем грубо — совести. Стоит оговориться — возможно, в политике и не бывает добра и зла, там сплошная грязь, приоритет цели над средствами в базовом пакете, но мы же не только о политике и о политиках, и если правила пишут политики (или кто в российских условиях — политические менеджеры, администраторы?), следуют-то правилам именно люди, и как-то так выходит, что самые мрачные черты, свойственные политическому или номенклатурному классу — алчность, цинизм, лживость, да много чего вплоть до буквального людоедства, — которые в другой ситуации наталкивались бы на непроходимые моральные преграды, у нас спокойно заползают и на человеческий уровень, через пару ходов обеспечивая самый адский беспредел во всем. Даже простенький нравственный закон пушкинского Юродивого, может быть, спас бы нас и от войны — если бы все заинтересованные стороны понимали, что никто не станет молиться за царя Ирода, — но где тот закон; вместо него — ничего, пустота, и какие демоны в этой пустоте заводятся — да просто посмотрите по новостям.

Сколько в этой беде путинизма, сколько — постсоветской дезориентированности, сколько совка, сколько — каких-то давних исторических и психологических особенностей — не знаю, наверное, одно наслаивается на другое, происходит какая-то постоянная реакция, все мутирует и портится еще сильнее, хотя каждый раз кажется, что куда уж сильнее. Понятно, что велика вероятность, что глядя на наши двадцатые из каких-нибудь сороковых, мы и об этом, кажущемся сейчас исторически рекордным в плане своей ужасности, времени будем думать как о недосягаемом по всем показателям, и те люди, которых поломает, перекорежит или убьет недальнее будущее — кто-то и про них скажет, что, живи они в 2024 году, с ними не произошло бы ничего фатального, могли бы жить, творить, любить, оставаться собой.

Разве не так те, кто, прощаясь с Максимом Кононенко и ища о нем добрые слова, находят их, только сдвигаясь по временной шкале своей памяти на пятнадцать или двадцать лет назад? В популярном фильме нулевых герой искал мел судьбы, чтобы с его помощью из своего мрачного 2004-го вернуться в год, когда из всех форточек было «На теплоходе музыка играет» — а теперь, значит, уже и о 2004-м можно мечтать, не такой он, получается, и мрачный? Чтобы остановилось мгновенье, и в клубе «Апшу» Алексей Навальный ведет дебаты Максима Кононенко с лидером оппозиционной партии Никитой Белых. Если бы все происходящее в России основывалось на консенсусном представлении о том, где добро и где зло, что можно, а что нельзя, — может, и живы все были бы, и на свободе, а если кто-то и умрет, то за добрыми воспоминаниями о нем не надо было бы лезть на эпоху назад — он до самой смерти был бы таким же хорошим, как когда-то. Какими бы вообще все были, включая ныне озлобленных (и тоже на этом пути растерявших себя) борцов с властью — если бы власть, да пусть даже и диктаторская, хотя бы минимально считалась с тем, что есть добро, есть зло, и есть грань, за которую лучше не ходить, иначе все сломается, и если бы люди со своей стороны тоже исходили из того, что какие-то вещи — одобрение насилия, травля, ложь — находятся за пределами допустимого вне зависимости от любых сопутствующих обстоятельств.

Когда-то, рассуждая об аномальной молодежности журналистской профессии в России, и связывая эту аномалию с историческим сломом эпох, на котором старым поколениям поначалу неоткуда взяться, я написал, что по мере проживания пусть не спокойных, но последовательно, без сломов идущих друг за другом десятилетий, наши Арты Бухвальды вырастут из таких, как Кононенко; Арт Бухвальд — такой вечный колумнист, кажется, «Вашингтон пост», которого почему-то (ну, левый) любили в СССР, и которого я с детства помню стареньким старичком — ну то есть идея такая, что в Америке есть деды, которые до ста лет колонки пишут, ну и у нас так же будет, когда нынешние молодые состарятся. Сейчас пора вслух сказать, что это невозможно — каждая очередная молодежь, наталкиваясь на российскую реальность и следуя заданным в ней правилам, оказывается лишена возможности развиться до состояния убеленного мэтра — ломают, портят, убивают. Наивным покажется вывод об ответственности государства за то, что люди портятся, но простите — в России же действительно произошло огосударствление всего, и последние строчки в резюме Кононенко — несколько государственных медиа, — об этом вполне наглядно свидетельствуют. Кто его сделал таким? Власть сделала, государство, и то, что он не противился этому, тоже не повод для проклятий в его адрес — когда власть сознательно опирается на самое низменное в человеке, ответственность на ней, а человек — ну, низменное есть в каждом; кто смог сопротивляться, тот да, молодец, но кто не смог — все-таки жертва, не соучастник.

А если кто-то считает, что Кононенко упустил счастливую возможность стать правильным органчиком по ту сторону (как те, которые сейчас озаглавливают свои некрологи «Умер пропагандист») — ну возьмите самого яркого автора «с той стороны», посмотрите на него теперешнего, сравните с пятнадцатилетней давностью — о ком вы скажете, что он стал лучше, добрее, человечнее? О Быкове, о Максиме Покровском, о звездах «Популярной политики»? Кто стал лучше?

«Президент провёл рабочую встречу с исполняющим обязанности Заместителя Председателя Правительства — Министра промышленности и торговли Денисом Мантуровым и генеральным директором государственной корпорации «Ростех» Сергеем Чемезовым. Мантуров и Чемезов остаются. Правительство постепенно вырисовывается. Продолжаем наблюдение», — это последний в жизни текст профессионального писателя (звучит чуть глуповато, но не мы виноваты, что в советско-постсоветской России писатель это официальная профессия, которой учат в вузе; Кононенко учился в Литинституте), общепризнанно остроумного человека, автора культового цикла анекдотов и песни «Танго Рамзан». Допустим, затащили его в то пространство, где говорят и пишут то, что нужно начальству, но черт возьми — охотиться за душами и талантами, чтобы заставлять их потом писать пресс-релизы про Чемезова — в этом есть какой-то особенный садизм, нечто сугубо античеловеческое, чудовищное, располагающее к самому пошлому и неприличному «отмучился» в некрологе.