Осенью 2005 года в Москву из Перми переехал молодой человек левых (в тогдашнем, красно-коричневом значении слова) взглядов Алексей Траньков, мы договорились встретиться — это называлось развиртуализироваться, — и местом встречи назначили Пушкинскую площадь, где должна была митинговать либеральная молодежь, а я должен был писать об этом митинге репортаж или, что вернее, убедиться, что серьезного повода для репортажа там нет. Это уже был излет моды на протестные молодежные движения, они появлялись в Москве десятками с конца 2004 года на фоне первого киевского майдана, в котором, как считалось, важную роль сыграла молодежная организация «Пора», и на каком-то этапе все ждали свою «Пору» в России, но быстро стало ясно, что у нас майдана не будет, мода схлынула, в протесте остались самые стойкие, и вот в день нашего с Траньковым знакомства эти стойкие по какому-то поводу митинговали в Новопушкинском сквере.

Два, максимум три десятка немедийных молодых людей, десяток журналистов, какие-то речи, какие-то плакаты, но тоску нарушила другая группа молодых людей — выбежали от метро, размахивая почему-то чертежными тубусами, вклинились в маленькую либеральную толпу и из этих тубусов стали выбрасывать живых мышей — не прицельно, куда придется, но прицельно и не нужно — девушки визжат, все толкаются, кто-то убегает, митинг закончился.

Траньков, приезжий, смотрит понимающе — у них в Перми тоже такое было, молодежь протестовала, а какие-то подментованные гопники срывали митинг, бывало, и ноги-руки кому-то ломали, а потом и милиция вмешивалась, виноватыми оказывались оппозиционеры, их и забирали, давали сутки, выгоняли из институтов, — и он смотрит, уже как будто зная, чем все кончится. А дальше выражение его лица меняется, потому что мыши разбежались, и на площадке уже не митинг, а что-то вроде дружеской встречи — те, кто митинговал, и те, кто срывал митинг, и менты в форме, и кто-то в штатском — все между собой весело болтают, смеются, сейчас пойдут пить пиво, все хорошо, и пресса довольна — когда еще придется фотографировать мышей на фоне флагов. И Траньков ругается — что же, мол, это у вас в Москве творится, все не по-настоящему, общество спектакля, карнавал, тьфу. Сейчас, спустя неполные двадцать лет, тем и невыносимее ощущение того карнавала, что именно его участники, у которых тогда действительно было все как будто понарошку, попадают в новости или даже, вероятно, входят в историю уже как участники самых реальных и серьезных сюжетов — лидер той, митинговавшей молодежи Илья Яшин сидит за свои убеждения в лагере (и зашкаливает тревога за его дальнейшую судьбу на фоне случившегося с его другом и соратником Алексеем Навальным), а предводитель антиреволюционной молодежи, которая кидалась мышами, Андрей Морозов покончил с собой на фронте, также следуя своим принципам — на него давила военная цензура, направляемая пропагандистами из Москвы, и он решил не уступать и убил себя.

Гибель Морозова, а до него — Навального, — помимо других понятных и очевидных эмоций уводит в воспоминания о ЖЖ-среде нулевых, которая сейчас кажется выкошенной чуть ли не наполовину, и имена, трагически прозвучавшие в эти дни, пополняют не только ряд великих диссидентов (как Навальный) или жертв «одного большого преступления Путина» (как Морозов) — какими бы разными они ни были, оба ложатся на то огромное виртуальное кладбище, где уже лежат и Носик, и Багиров, и Константин Крылов, и Егор Просвирнин, и Таня Никонова, и однажды, наверное, умрет последний ЖЖ-юзер из среды тысячников первой половины первого путинского десятилетия, и какой-нибудь зумер в специализированной рубрике условной «Комсомольской правды», путаясь в фактах и датах, напишет коллективный некролог с какими-то совсем неправильными выводами.

А как правильно — ну, наверное, надо иметь в виду, что большой удачей и счастьем для нынешних сорока-шестидесятилетних стала демократизация интернета, в наших условиях легшая в противофазу с тогда же начавшейся путинизацией общества и, пусть и угасая, продолжающаяся даже в нынешние мрачноватые времена. Власть захватывала телевидение, душила парламент и партии, ограничивала митинги, уводила в маргинальность газеты, и чем меньше было точек опоры для социально активного человека, тем ценнее становилась возможность широковещательного высказывания и разговора где-то там, ниже радара (идеологическое и материальное значение интернета станет понятным государству только через несколько лет, когда среда уже сформируется, и полностью уничтожить ее будет нельзя). Нам повезло, что дорогу в это пространство прокладывали не школьники типа нынешних тиктокеров, не гики и не маркетологи. Первым пришел в ЖЖ и привел своих знакомых тартуский филолог Роман Лейбов, ставший буквальным воплощением слова, которое было в начале. Потом в ЖЖ появятся какие-то музыканты, актеры, но ни один из них не станет звездой благодаря ЖЖ — ни песня, ни фильм не звучат там, где акустика и свет выставлены для слова и мысли. А когда по мере распространения моды ЖЖ-юзерами станут уже состоявшиеся знаменитости, только единицам удастся вписаться в уже сложившуюся среду — можно вспомнить автора песен «Наутилуса» и главного контркультурного книгоиздателя России Илью Кормильцева, журналиста-восьмидесятника Андрея Мальгина, поэта Всеволода Емелина, ленинградского писателя Александра Житинского, а даже Дмитрий Быков, в какой-то момент обзаведшийся аккаунтом, так и не решится перейти из комментариев (обычно вклинивался в чьи-нибудь разговоры о себе, смешно ругался, превращая обычный тред в потенциальный литературный памятник) в собственные посты, а Евгений Гришковец, пришедший в ЖЖ уже большой звездой, сразу превратился в посмешище — то ли из-за «ваш Гришковец» в конце каждого поста, то ли просто потому что — куда ты лезешь? Дмитрий Галковский, которого тогда совсем нигде не печатали, в ЖЖ значил несравнимо больше, чем Гришковец.

Там не было прямой зависимости, не было такого, чтобы, допустим, закрывают телеканал, и назавтра его журналисты превращаются в ЖЖ-юзеров, или запрещают книгу, а писатель заводит ЖЖ и выкладывает ее поглавно — люди, составившие основу, как тогда говорили, блогосферы, и люди, терявшие свободу этажом или несколькими выше — это были в большинстве разные люди. Речь скорее идет о том, что заведомо маргинальная среда именно на фоне разрушения привычных сред становилась значимой, а потом и уникальной. С какого-то момента (2001? 2003? 2005?) ЖЖ стал единственной точкой входа в общественную жизнь, к которой не был бы приставлен мент. Без ЖЖ не сложилась бы та «молодежная политика» нулевых, сидящая сейчас в тюрьме в лице, по крайней мере, Яшина. Без ЖЖ не было бы русского национализма как течения общественной мысли — без Крылова, Холмогорова и Просвирнина, какими бы разными они ни были, в этой сфере все так бы и осталось на уровне прежнего общества «Память» и скинхедов. Российское либертарианство в те еще времена, когда нынешние либертарианские лидеры были обычными тинейджерами — это ЖЖ нулевых, Львин, Сапов-старший, Бутрин (который для нынешней журналистской молодежи — несправедливо заклейменный евангелист цензуры из «Коммерсанта»). Без ЖЖ совсем другой была бы и журналистика нулевых и, значит, нашего времени тоже — репортерские горизонтальные связи, которые сильнее официальных иерархий, складывались во френдлентах того времени. Феномен Навального родом полностью из ЖЖ — начиная, по крайней мере, с «тех самых» дебатов и дальше со всеми остановками.

Понятно, что что-то обязательно проросло бы и без ЖЖ. Дожили бы до цукерберговской эпохи, кто-то сумел бы, наверное, прорваться через ностальгические паблики, рекламу, любительские стихи, рецепты блюд — но тогда и среда была бы такая, что вот все мы здесь нормальные люди, котиков постим, а есть у нас Вася, он умные вещи пишет; Вася побарахтался бы год-другой, да и исчез.

Сейчас единственный повод вспомнить о Живом журнале — когда погибает кто-то, «кого я помню еще по ЖЖ», но просто представьте, что за Северная Корея это была бы, если бы не было ЖЖ и не было бы этих имен — даже тех, которые при жизни бесили или ужасали. Тот исторический тупик, который есть теперь, но на двадцать лет раньше — вроде бы ничего такого, но побарахтались, отложили финал на довольно долгое время, повезло, спасибо ЖЖ.