Лето 1996 года, президентские выборы, последний вечер перед днем тишины, на первом канале федерального телевидения — положенные по закону минуты для финального, окончательного обращения к избирателям двух главных кандидатов. Коммунист Геннадий Зюганов от обращения отказывается, вместо него в студии его доверенное лицо Станислав Говорухин. Даже сейчас, спустя двадцать два года, кажется, что это была главная политтехнологическая удача Зюганова за все время той кампании. Общество пугали коммунистическим реваншем, лагерями и голодом, само слово «коммунист» звучит максимально зловеще, а тут — знаменитый кинорежиссер, никогда не состоявший в КПСС, и, более того, снявший в начале девяностых несколько жестких антикоммунистических фильмов, сидит в студии и совсем не как политический оратор, а скорее как вальяжный гость «Кинопанорамы», зашедший рассказать об очередном своем фильме, спокойно рассуждает: «Вы что, всерьез думаете, что наше общество разделено на коммунистов и демократов? Нет, оно разделено на честных коммунистов и коммунистов-оборотней, других у нас нет. Ну, еще появился огромный класс жуликов. Я вот, кстати, задал себе вопрос — а за кого пойдут голосовать все жулики Российской Федерации?»

Риторический вопрос звучит убедительнее любой лобовой агитации. Понятно, за кого могут голосовать жулики на главных выборах той эпохи, неприятие которой даже антикоммуниста Говорухина сделало сторонником лидера КПРФ. А те «жулики Российской Федерации», которые отвечали за медиапланирование выборов, конечно, были заранее в курсе, что покажет штаб Зюганова в этот последний вечер, и приготовили сюрприз. После Говорухина — время для обращения Бориса Ельцина, но и он почему-то решил не выступать, и вместо него в эфире — тоже доверенное лицо и, удивительное дело, тоже кинорежиссер, Никита Михалков. В той же студии, что и Говорухин, в такой же манере — неважно, что он говорит, важно, что он за Ельцина и что последнее слово за ним. Время, когда оба, и Михалков, и Говорухин, станут яркими публичными сторонниками одного и того же политика, наступит совсем скоро, но никто об этом, конечно, еще не знает, российское общество расколото, и Станислав Говорухин в середине девяностых — едва ли не самая медийная фигура в той среде, которую Александр Проханов назвал «духовной оппозицией».

Можно сказать, что Говорухин вообще — самый знаменитый нонконформист того десятилетия, по крайней мере, в традиционной (то есть не там, где Лимонов и Летов), мейнстримной творческой интеллигенции, сложившейся как социальная прослойка еще в советские годы. Это кажется странным — десятилетие ведь и началось с фильма Говорухина «Так жить нельзя», предпоказ которого летом 1990 года стал в самом прямом смысле политическим событием, потому что, когда Съезд народных депутатов РСФСР выбирал председателя Верховного совета (по тем временам — первое лицо России, должность президента еще не учредили), и Борису Ельцину не хватало нескольких голосов, чтобы победить коммуниста Ивана Полозкова, депутатов возили на «Мосфильм» смотреть Говорухина. Суровый обличительный фильм, в котором вперемешку показывали разоренную, деградировавшую, спившуюся Россию и великолепный Запад, сработал — Ельцина избрали, а Говорухин явочным порядком занял место главного кинопублициста страны, пустовавшее, очевидно, со времен Михаила Ромма и его «Обыкновенного фашизма». С «Обыкновенным фашизмом» критики сравнивали второй публицистический фильм Говорухина, во многом повторявший «Так жить нельзя» — под песню популярной тогда француженки Патрисии Каас пьяные оборванцы толкаются у пивного ларька; так жить нельзя, как и было сказано, но альтернатива этому «нельзя» — уже не Запад, а «Россия, которую мы потеряли». Название фильма входит в поговорку, а идеализированное представление о дореволюционной России во многом с подачи Говорухина делается полноправной частью интеллигентского мейнстрима. Но здесь уже нет лояльности Ельцину — на календаре конец 1992 года, и Говорухин уже понимает, что та Россия, которая начинается сейчас, не может быть похожа ни на Запад, ни на «которую мы потеряли». Вместо мечты — СССР, ухудшенный в разы.

Говорухин едет в Вермонт. Его диалог с Александром Солженицыным включен во все сборники публицистики писателя. После «Как нам обустроить Россию» это самое подробное его политическое высказывание, выглядящее так, как будто Солженицын вот-вот выдвинется на выборах против Ельцина. Но этого хочет не Солженицын, он и в Россию-то вернется только через полтора года. Солженицын-политик, Солженицын-лидер — это мечта Говорухина, который строит разговор именно так, чтобы автор «Красного колеса» ответил ему — мол, да, я приеду и наведу порядок. К концу разговора Говорухин понимает, что нет, не приедет и не наведет, и остается только снимать третью версию «Так жить нельзя» — теперь под названием «Великая криминальная революция», где к кадрам опустившихся пролетариев из моногородов добавляются хозяева жизни в красных пиджаках, пьяные дети, рассуждающие о сексе, и еще виды китайского города Хэйхэ, богатеющего на контрабанде российского сырья, и алюминиевые поварешки, в виде лома вывозимые из России почему-то немецким издательством, и кадры криминальной хроники. Апокалиптическая картина — как в двух предыдущих фильмах, но положительной альтернативы в виде Запада или прошлого больше нет; Говорухин понял, что так будет всегда.

Сценарий «Великой криминальной революции» печатает рядом с трактатами о масонах «красно-коричневый» «Наш современник». Бывший сторонник Ельцина, участник обороны Белого дома в 1991 году, типичный советский интеллигент-демократ как-то сам собой перемещается в пространство неосоветского ультраконсерватизма. Как и многие разочаровавшиеся демократы, Говорухин защищает Дом советов и во второй раз, осенью 1993 года, а потом снимает фильм о тех событиях — он выразительно называется «Час негодяев», и вывод там тот же, что и в «Великой криминальной революции»: у нас никогда не будет как на Западе, у нас никогда не будет как до революции. Все плохо и, скорее всего, будет еще хуже.

Сейчас, когда политический облик и репутация Говорухина определены последними годами его жизни — членство в «Единой России» и депутатство от нее, ОНФ и штаб Путина в 2012 году, публичная роль ультралоялиста, всегда выступающего с чуть более консервативных позиций, чем консервативная власть — сейчас велик соблазн записать Говорухина в конъюнктурщики и лицемеры наряду с другими деятелями искусства, поставившими свои творческие судьбы в прямую зависимость от своей лояльности и растерявшими в этой зависимости все, что у них было раньше. Но это именно соблазн, основанный на стереотипном представлении, причем не на представлении о Говорухине, а вот на этом «они все такие». И именно здесь — главная ошибка.

Потому что не существует никаких «их всех», в которые можно было бы записать Говорухина. «Творческая интеллигенция», режиссеры и актеры — это точно не про него; просто режиссером (и чего уж там, не первого и не второго ряда в советском кино — даже несмотря на «Место встречи изменить нельзя») он был в позапрошлой жизни, когда работал на Одесской киностудии. И вот потом он стал кем-то другим. Формально — политиком, но это тоже не будет точным определением, если и политиком, то слишком неуспешным, чтобы всерьез его так называть. На выборах Госдумы в 1995 году был «Блок Станислава Говорухина» под лозунгом «Вор должен сидеть в тюрьме», но выборов он не пережил, не прошел, и все депутатство Говорухина, от ДПР Травкина до «Единой России» и штаба Путина — это роль приглашенной звезды, ничем не отличающаяся от роли, скажем, Кобзона.

И «режиссер», и «политик» — это все-таки пометки на полях биографии, в которой должно быть написано что-то другое. Биография Говорухина, начиная с перестройки, измеряется не фильмами и не выборами, а вот этими эпизодами — поддержал Ельцина, поехал к Солженицыну, проклял Ельцина, поддержал Зюганова. Череда политических даже не высказываний — поступков. И самым адекватным обозначением применительно к такой биографии будет заезженное словосочетание «совесть нации»; у нас как-то принято наделять этим титулом каких-нибудь совсем монументальных людей, которые не погружены в суетное и время от времени изрекают что-нибудь банальное, но нет, монументальной совести как раз не бывает и быть не может, совесть — это наоборот, что-то очень повседневное, оперативное, срабатывающее в каждой спорной ситуации и заставляющее делать выбор, часто вопреки привычкам и нормам. И биография Говорухина уникальна, конечно, не потому, что фильмы или депутатство, а вот буквально — потому что совесть.

Постсоветскую историю России можно описать в категориях бессовестности, аморальности — есть череда каких-то бессовестных поступков, каждый из которых может быть оправдан и объяснен. Вот ГКЧП — это аморально, конечно, изолировать президента, врать о его болезни, вводить в города танки. Но ведь и президент все развалил, и страну надо было спасать, и жесткой руки не хватало — ну, можно найти какую-то целесообразность. То же самое в 1993-м — до сих пор многие считают, что стрелять по парламенту было нужно, иначе бы случился фашизм и гражданская война. И в 1996-м — тоже, в общем, понятно, угроза коммунистического реванша, которая оправдывает всю аморальность, весь «Не дай Бог» и «Голосуй или проиграешь». И в 1999-м — все понимали, что показывать по телевизору «сустав Примакова» было бессовестно, но ведь эффективно с точки зрения политической борьбы, да?

Бессовестно, но целесообразно — это давно сложившаяся норма. Возможно, в политике вообще нельзя иначе, но ведь и нельзя сказать, что этой норме прямо железно следуют все; людей, которые между целесообразностью и совестью выбирают совесть, у нас хватает, но чтобы всегда, в каждой конкретной точке — и в 1991, и в 1993, и в 1996, и в другие моменты — может быть, кроме Говорухина таких и вообще не было. И, то, что путь, проведенный по этим точкам, привел его туда, где его ждал оппонировавший ему 22 года назад Михалков — в этом есть какая-то необъяснимая и жутковатая логика, которая теперь, когда Говорухин умер, так и останется неразгаданной.