Одно я поняла точно: когда рядом нет людей, голод отступает. Мне все еще было холодно и неуютно. Но как-то терпимо, привычно, что ли. Видимо, теперь это мое нормальное состояние. Пока не вернусь. Если не вернусь. Как там они сказали? Ерунда какая-то сказочная… Ну допустим.
– Я хочу домой. В свою жизнь. Мне нужен проводник.
Как и следовало ожидать, ничего не произошло. Лес вокруг все так же стоял стеной. Где-то в ветвях щебетали птицы. Дятел бодро долбил сухой ствол. Наверное, дятел. Вряд ли в лесу ведется ремонт. Я представила суровых белок в строительных касках и с молотками. Кажется, это уже слишком фантастично. А еще кажется, стоять на одном месте – слишком тупо. Раз уж эту дурацкую избушку нужно искать – ее нужно искать. Маловероятно, что после моей просьбы она возьмет и прорастет из-под земли прямо передо мной.
Я аккуратно обошла охранный круг и двинулась по полузаросшей тропинке. По ней приходили ко мне Варька с Кириллом. Странно, теперь мне проще считать их чем-то целым: «Варька-с- Кириллом». Почти не обидно. За мной приходили друзья. Я нужна им. Вон, к какой-то не-Бабе-яге из-за меня полезли, собаку за собой потащили. Солнечные лучи бежали передо мной, словно показывая дорогу. Ой… Только что впереди не было ничего, кроме бесконечной зелени… А теперь буквально в нескольких метрах от меня стоял дом. Если это вообще можно назвать домом. Избушка. Правда, взяла и проросла из-под земли!
Она оказалась точно такой, какой я нафантазировала ее, – еще тогда, в нормальной жизни. Домик словно сошел с иллюстрации к детским сказкам:
древние, заросшие мхом бревна, трава, растущая прямо на крыше, крошечное окошко, завешенное изнутри пестрой тканью. Кажется, теперь нужно развернуть дом к себе. Как там было?
– Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом! – громко потребовала я, чувствуя себя дура дурой. Тут со всех сторон лес так-то.
Избушка и ухом не повела. Ушей у нее, кстати, не было. Как и куриных ног. Были не куриные. Я такие дома – целые многоэтажки – в Интернете видела. Только у тех «ноги» были высокие и каменные – целые столбы или колонны. А у этой – так, два пенька каких-то. Кажется, избушка, того и гляди, с них свалится. Пеньки вросли в землю и шевелиться явно не собирались. Ладно, сама обойду, я не гордая. От этой мысли стало совсем смешно. Ага, не гордая. Раньше нужно было с гордостью бороться, сейчас бы дома сидела, чай пила, с Варькой переписывалась, по Кириллу страдала… Ох, вот смеяться сейчас или плакать?
Я бодро направилась в кусты, плотным забором окружавшие избушку. Сейчас меня даже крапива не пугала, не то что колючие ветки. С охранной системой модели «шиповник» я еще около школы хорошо познакомилась. Подумаешь, оцарапает… Но царапать меня никто не собирался. Едва я коснулась рукой ближайшей ветки, меня с силой отбросило назад.
Сидя в траве, я пыталась понять, что вообще происходит. Со стороны, наверное, напоминала бестолкового щенка.
Вторая попытка завершилась не лучше. Меня снова отшвырнуло от кустов. На этот раз я ударилась больнее. Больше экспериментировать не хотелось. Из чистого упрямства я попробовала обойти вредную постройку с другой стороны. И снова почти одновременно получила по лбу и попе, не успев даже прикоснуться к живой изгороди. Ничего себе защитное устройство!
Но мне кровь из носу надо попасть внутрь. Кстати, с такими агрессивными кустами кровь из носу действительно скоро будет. И не только из носу. Я с сомнением посмотрела на окно. Интересно, как хозяйка избушки отнесется к гостю, перелезающему через подоконник? Впрочем, других вариантов, кажется, нет. Я снова подошла к деревянной стене и попыталась заглянуть внутрь. Пеньки-ноги приподнимали избушку совсем не высоко, но пестрая штора надежно закрывала обзор. Только что я собиралась нагло лезть в чужой дом, а сейчас даже постучать боюсь. Я сглотнула и все-таки стукнула костяшками пальцев в стекло. Тихо-тихо. Словно надеялась, что внутри меня не услышат.
Ничего не происходило, и я уже хотела постучать снова – погромче, как вдруг скрипучий старческий голос раздался откуда-то из стены. Честное слово – из стены!
– Кто пришел? – спросила меня… избушка.
– Я, Аня, – по-идиотски ответила я. Можно подумать, все окрестные избушки должны знать, что тут за Ани в лесу водятся.
– Новенькая, что ли? – внезапно заинтересовалась избушка.
– Ага, – не стала спорить я. – Не старенькая.
Ну а что? Я и правда тут недавно. И надолго задерживаться не хочу.
– Я… Мне домой надо. Мне сказали, что вы помочь можете, – пробормотала я.
Вот кто «вы»? Интересно, я сейчас на полном серьезе разговариваю с деревянной стеной, да еще и на «вы»?
– Домо-о-ой? – Кажется, моя идея рассмешила избушку.
– Можно мне внутрь хотя бы? – не выдержала я. Это же ненормально стоять и беседовать с домом.
– Ну заходи, заходи, – неожиданно разрешила разговорчивая стена.
Я немного подождала. Избушка ведь развернется сейчас?
– В окно лезь. Не для тебя двери-то, – словно подслушал мои мысли противный дом. – Хе-хе-хе!..
Смех по-старчески дребезжал, и от этого дребезжания становилось не по себе. Словно кто-то по стеклу ногтями скребет. Я подошла ближе к оконному проему и сама поскребла ногтями по стеклу. Знакомый мерзкий звук. Предсказуемость успокаивает. Избушка дернулась, слово ее пощекотали.
– А ну, хорош хулиганить!
Я перестала хулиганить, по-хозяйски потянула на себя створки окна, слегка сдвинула занавеску в сторону и… попробовала подтянуться на подоконнике. Зря я уроки физкультуры недооценивала. Вот казалось бы… Могу невидимой пройти полгорода, могу чужие вещи безнаказанно брать. Человека, говорят, сожрать могу. А подтянуться – не-а, никак. Даже нечисть из меня бестолковая!
Избушка театрально вздохнула и с оглушительным скрипом присела. Я, не размениваясь на удивление и благодарности, молча полезла в окно – как можно быстрее, чтобы не задерживать дом в неудобном положении.
Внутри было темно и тесно. Не очень темно. Но очень тесно. Сначала я заметила только здоровенную кровать, занимавшую почти все пространство у стены слева. Глаза постепенно привыкали к полумраку, и я увидела, что на кровати – просто так, без подушки и одеяла – лежит женщина. Точнее – старуха. Лежит и смотрит в потолок. Ко мне она даже не обернулась. Интересно, это она со мной разговаривала или правда избушка?
Старуха была одета в длинное светлое платье-балахон. А еще у старухи был хвост. Чешуйчатый такой, змеиный. Он торчал из-под края юбки и даже немного свисал на пол. Ног у нее не было. Такая вот бабка нестандартная. Но мне было уже плевать. В городе я видела, как люди («люди», ха-ха три раза) пихают себе в спину бутылки с молоком. Видела, как проходят сквозь стены и проваливаются сквозь землю. Я сама, наверное, куда-то провалилась. Так что хвостом меня точно не напугаешь. Сейчас я боюсь одного – съесть Варьку. Или Кирилла. Вообще кого-нибудь съесть. И еще я очень, просто очень, хочу домой.
– Здравствуйте! – громко и максимально вежливо сказала я.
И вдруг сообразила, что ляпнула чушь.
Старуха молчала и не шевелилась.
– Я… Я к вам… за помощью, – добавила я уже тише.
– Слушаю, – ответила бабка, не размыкая губ. В лице ее вообще ничего не шевельнулось.
Я растерялась.
Старуха оказалась совсем не такая, как в книжках или фильмах. В старых народных сказках Баба-яга всегда была страшной ведьмой с костяной ногой. Но все равно какой-то… бодрой, активной. В современных романах и фильмах это – вообще такой ехидный персонаж, иногда даже слишком ехидный. Эта старуха была холодной и безразличной. Она напоминала тетку в окошке регистратуры детской поликлиники. Холодная невежливая вежливость. Лучше бы уж она съесть меня хотела, хоть какой-то интерес к моей персоне.
«Хочу видеть ее по-другому», – попросила я про себя.
– Никому не интересно, что ты теперь хочешь, – ответила старуха вслух. Она все так же безучастно таращилась в потолок. Не хамила, не пыталась поставить меня на место. Просто выдавала информацию. «Она здесь для того, чтобы выдавать информацию», – так же отстраненно поняла я. Оказывается, можно испытывать ужас отстраненно.
– Что ты захотела перед тем, как оказалась здесь? – неожиданно спросила старуха.
Мне показалось или в голосе промелькнул человеческий интерес?
– Я просто хотела, чтобы все было хорошо.
Я соврала. Но поняла это, только когда услышала собственные слова. Старуха молчала.
– Нет… Простите. Все было не так. Я хотела быть лучше всех. Ну… круче. Быть идеальной. Кажется, так я ему сказала…
Старуха не уточнила, кому «ему».
– Поздравляю, у тебя все получилось, – просто ответила она.
Издевается еще. Но нет, в голосе по-прежнему ни единой эмоции, лицо неподвижно.
– У меня ничего не получилось, – разозлилась я. – Я же… Я – чудовище! А еще, кажется, я… дохлая.
– Мертвая, – поправила старуха. – Идеальная и есть мертвая. Живой всегда может наделать кучу глупостей. У него есть выбор. А мертвый уже сделал свой выбор. Он закончен и идеален. Ты этого хотела?
– Нет!
– Что ж, тогда тебе следовало выражаться точнее. Ты захотела быть идеальной. Тебе дали эту возможность. Ты хотела не жить. Ты не живешь. Все честно, какие претензии?
Я сглотнула. Почему это звучит так убийственно логично? Почему мне совершенно нечего сказать в свою защиту? Может быть, следует пойти в нападение?
– А та девочка?
Почему-то я была абсолютно уверена, что старуха знает, о ком я говорю. И она знала.
– Та девочка хотела жить.
– Она что, теперь будет жить вместо меня?
– Нет. – Если бы старуха могла улыбаться, кажется, сейчас она бы улыбнулась. И это была бы не самая приятная улыбка. – Она получила шанс на жизнь. Свою собственную. Твоя жизнь просто точка входа в мир живых. Она не сможет быть тобой долго. Но если все сделает правильно, возможно, останется в вашем мире. Шанс крошечный, но некоторые идут на риск.
– Правильно – это как? – тихо спросила я.
– Правильно – это вовремя перестать притворяться тем, кем не являешься.
– А если она продолжит притворяться?
– Рано или поздно просто рассыплется в прах, делов-то. Все рассыпаются. Рано или поздно.
– И… И я смогу вернуться?
– Нет. Она отвечает за себя, а ты – за себя. Если тебе здесь так не нравится и ты хочешь обратно, придется поработать. Ты же поработала, чтобы попасть сюда?
«Работой» переписку в соцсети и поход в парк назвать было сложно, но я поняла: вход по акции, за выход – полноценная плата, в двойном размере.
– Согласна, – упавшим голосом сказала я. – Я на все согласна.
– Да? А ну иди-ка ко мне, – почти по-человечески позвала бабка.
Я замерла. Страшно же. Казалось, что неподвижная старуха специально притворяется спокойной, а как только я подойду ближе, вскочит и схватит меня. Не знаю зачем. Просто. Страшные старухи хватают детей просто так. Хотя… Я сама теперь страшная и могу кого-нибудь хватать. Не хватаю ведь.
Я все-таки подошла к кровати. И снова окаменела. На ней лежала не жуткая незнакомая бабка (которую я, кстати, прекрасно разглядела за время нашего разговора), а… моя собственная бабушка. Бабушка, которую я отлично помню. Бабушка, которая умерла, когда мне было семь. Сейчас она выглядела точно такой же, какой я ее запомнила: доброе румяное лицо, чуть курносый нос, улыбка.
– Помоги подняться, внученька, – попросила бабушка. Родным, до слез знакомым голосом.
Она больше не смотрела безучастно в потолок. Теперь она улыбалась мне, немного растерянно и даже беззащитно. Только вот моя настоящая бабушка никогда не звала меня «внученькой». И даже «внучкой». Анюткой звала.
Но эта почти-моя-бабушка была так похожа на настоящую… Мне захотелось броситься к ней, обнять. И все-таки я помнила, кого видела минуту назад. Чужую мертвую старуху. У нее даже рот не двигался, когда она разговаривала.
– Ба? Бабушка? – глупо спросила я.
Конечно, это не она. Но мне так хотелось, чтобы видение не исчезало. Пусть скажет, что она – моя бабушка. Я поверю. Я же сама хотела видеть это существо по-другому.
– Бабушка, бабушка, – знакомым ворчанием ответила она. – Помоги, говорю, подняться.
Я протянула ей обе руки, бабушка вцепилась в них и с кряхтением села на кровати. Выглядела она совершенно здоровой и какой-то… выспавшейся.
В комнате словно свет зажгли.
– Затекло все. Старость – не радость. Ну что, так лучше, внученька? – спросила она, растирая поясницу.
Я сразу сообразила, о чем речь.
– Да!
Так действительно было лучше. И пусть я знаю, что это совсем не моя родная и любимая бабуля. Так все равно лучше.
– Ты садись, садись. Сейчас встану, расхожусь, блинчиков тебе напеку.
– Не надо, ба, не надо. Мне бы… Понять, как домой вернуться.
– А зачем это тебе домой? – она даже руками всплеснула. Как в тот раз, когда пятилетняя я заявила, что замуж за соседского Димку выхожу. – Ты ж только из дому.
– Я не только. Я давно уже брожу. Не место мне тут.
– А где ж тебе место, внученька? – ужаснулась бабуля. Да так искренне.
Может, и правда тут мое место? Переезжают же люди. Вот и я перееду, к родной бабушке, не куда-нибудь. Будем с ней блинчики печь, за ягодами ходить… На этом фантазия иссякла.
– Ба, а чем ты тут занимаешься вообще?
Глупый вопрос. Но интересно же.
– Ну как чем? Тебя вот ждала.
– А пока ждала, что делала?
Бабушка только головой покачала. Она поднялась с кровати и, уютно покряхтывая, направилась к столу. Откуда здесь вообще стол? Не было его. Но вот – стоит, круглый. Накрыт симпатичной скатертью в красно-белую клетку.
– Давай-ка сначала блинчиков, с вареньем, малиновым, как ты любишь. А потом уже разговоры разговаривать будем.
Блинчиков не хотелось. Больше того – от одной мысли о еде тошнило. Странно. А ведь еще совсем недавно я чувствовала дикий, нестерпимый голод. На полном серьезе готова была наброситься на живого человека и сожрать его. Ну, так мне казалось, по крайней мере. Сейчас есть совершенно не хотелось. Ни людей, ни блины. Бабушка молча замешивала в большущей деревянной миске тесто. По полу покатились пустые яичные скорлупки. Я наступила на одну, и она с хрустом рассыпалась под подошвой. А я вспомнила, как хотела съесть не только Варьку с Кириллом, но и вообще кого угодно. Живого.
– Ба-а…
Она даже не обернулась. На какую-то секунду мне показалось, что передо мной снова та незнакомая и неподвижная старуха с ничего не выражающим лицом. Пусть лучше не оборачивается!
– Ба, я не буду есть.
Она обернулась. Я знала, что будет страшно, но ждала увидеть чужое страшное лицо, не бабушкино. На знакомом любимом лице мелькнуло что-то жуткое. Бабушка оскалила длинные железные зубы. Я попятилась и уперлась спиной в бревенчатую стену.
– Мне нужно уйти. Ты должна мне помочь.
Я слышала свой голос, твердый, почти наглый. Это «должна» – особенно прекрасно. Ну все. Сейчас меня сожрет моя собственная любимая бабушка. Точнее, кто-то, кого я попросила принять ее обличье.
– Тьфу на тебя!
Бабушка неожиданно сдалась. Шмякнула вымазанную в тесте деревянную ложку на стол. Запросто стряхнула муку с рук прямо на пол. Села на краешек кровати и с интересом уставилась на меня.
– И что же ты от меня хочешь, внученька?
– Ты должна мне помочь, – повторила я «волшебную» фразу. Что-то в ней такое было, что заставило «бабушку» слушать и… слушаться?
Бабушка молчала. Под кроватью что-то завозилось.
– Подскажи мне, как отсюда выбраться? Как попасть домой?
В стене отчетливо захихикали:
– Куда-куда?
– Не лезь, Кудава, – отмахнулась бабушка.
Хихикать перестали. Теперь нарочито громко и обиженно сопели.
Но мне было уже не страшно. И даже неинтересно. Бабушка вздохнула, посмотрела на меня с жалостью и… исчезла.
На кровати снова неподвижно лежала чужая старуха. Распахнутые глаза ее смотрели в потолок, змеиный хвост вился по полу.
– Принесешь молодильных яблочек, – сказала она, не шевеля губами.
– Зачем?.. – вздохнула я.
– Мне – незачем, – ответила старуха. – Выброшу. Но ты сначала принеси.
В стене опять завозились и захихикали.
От этой бессмысленности, от откровенного издевательства, у меня голова закружилась. Но спорить нельзя. Она согласилась помочь. Я согласилась сделать все, что она прикажет.
– Я принесу, – сказала я. – Где их взять-то?
Старуха промолчала. Стена тоже. Кажется, разговор был окончен.