В столовой было шумно, как всегда на большой перемене. Румяна терпеливо ждала медленно продвигающуюся очередь. Вперёд то и дело влезали буйные старшеклассники, отталкивая безрезультатно возмущавшихся младших. По углам столовой, словно ладьи на шахматной доске, внимательно следили за происходящим «любимчики Барокко». Стоило Румяне появиться, все четверо сосредоточились на ней. Кислотный скривил губы в улыбке, длинный флегматично жевал очередную зубочистку; те, что были похожи друг на друга, напоминали боксёров в ожидании команды «бой!».
– Эй, пусти, мне только булочку с компотом! – прикрикнул высокий брюнет из седьмого «Б», Олег Елагин, на пятиклассника.
Взяв завтрак, Олег пошёл было к подоконнику, где собрались парни из его класса, но по дороге его завернула София и что-то шепнула, кивнув в сторону. Румяна проследила за взглядами принцессы и её «верноподданного», и сердце у неё упало: вжавшись в колонну, словно мечтая раствориться в ней, одиноко стояла Ева. Она что-то жевала, завесившись волосами и опустив глаза. Олег ухмыльнулся и направился в сторону синеволосой одноклассницы.
– Помой волосы, Звеницкая! – И он опрокинул содержимое стакана на голову девочки.
Румяна не успела как следует обдумать свой порыв. Она схватила со стола солонку и неистовой, жаждущей возмездия фурией поспешила к Олегу. Тот же так заразительно хохотал, заставляя окружающих присоединиться к его веселью, что даже сразу не понял, что случилось, пока смысл слов учительницы не дошёл до него:
– Хоть немного соли в твою пустую голову, – провозгласила Румяна, посыпая густую шевелюру семиклассника. – Чтобы ты весь осолился, безголовая ты гнилушка!
Смех тут же стих, и все, кто находился в столовой, воззрились на учительницу, которая, кажется, сошла с ума. Нитро быстрым шагом вышел из столовой. Олег в затянувшейся тишине отпрянул от Румяны, стряхивая соль, которая сыпалась с тёмных волос, как перхоть. Она тем временем решительно взяла за руку Еву и пошла к выходу. Но тут путь ей преградил директор.
– Если вас не затруднит, – прошелестел он, – пройдите ко мне в кабинет.
Румяна, собрав весь свой оптимизм, подмигнула Еве, оглядела ошеломлённые лица присутствующих и бодрым шагом отправилась вслед за директором, вручив солонку оторопевшему Олегу.
Первые минуты Румяна и Барокко молчали. Директор указал Румяне на пуф, а сам уселся в большое кресло возле зверинца, положил руки на подлокотники и сложил вместе пальцы. Замерев в таком положении, он уставился на учительницу безо всякого выражения своим стеклянным взглядом. Та предпочла рассматривать зверей, лишь бы не встречаться глазами с Барокко. Наконец директор дёрнулся и произнёс:
– Ну?
– Иду ко дну? – ответила Румяна вопросом на вопрос.
Директор попытался понять: это издёвка или уточнение. По её невозмутимому лицу было не разобрать, с какими чувствами она сидит перед ним, и эта невозможность разгадать странную учительницу выводила его из себя.
– Дно пока не достигнуто, но вы на верном пути, Румяна Игоревна, – процедил он. – Кто надоумил вас высыпать соль на ученика?
– Это было так логично после того, как он вылил компот на Еву.
– Где вы здесь увидели логику? – Барокко казался сбитым с толку.
– Гм-м… Ну, во-первых, солью отчищаются пятна от компота. – Румяна взглянула наконец на директора и увидела, как его лицо вытянулось от удивления. – Во-вторых, соль применяют при консервации продуктов. Сохраняет от гниения. Что ещё? Еще солью называют смысл того, что имеется в виду…
– Хватит! – Барокко замахал на Румяну руками и вскочил с кресла. Он прошёлся до стола, открыл и закрыл ящик, задвинул кресло и вернулся на место. – Зачем вы это сделали?
– На самом деле я не знаю. Это был порыв… – Румяна вдруг сникла и смутилась.
Барокко, заметив проблеск адекватности, смягчился:
– Душить надо такие порывы, Румяна Игоревна. А теперь расскажите: что произошло в столовой?
– Олег Елагин вылил на голову Евы компот…
– Что за Ева? – нахмурился Барокко, постукивая пальцем по подлокотнику. – Недавно у нас учится?
– Новенькая. Ева Звеницкая…
Перестук прекратился. Услышав фамилию, Барокко изменился в лице. Но самым удивительным в этот миг были его глаза. Румяна увидела в них вспышку какого-то живого чувства… Гнева? Боли? Или чего-то ещё более сильного… Но рассмотреть она не успела: Барокко быстро взял себя в руки и злобно произнёс:
– И что, вам есть дело до этой Евы Звеницкой?
– Конечно! – пылко воскликнула Румяна. – Она же учится в моём классе, и её там травят! Вы не представляете, всем классом они её…
– Вам знакомо слово «селекция»? – ни с того ни с сего спросил Барокко.
Румяна помолчала и ответила:
– Знакомо. По одной книге, и как раз…
– Я рад, что вы читаете серьёзные книги, Румяна Игоревна. – Барокко почему-то поморщился. – Вы также должны знать, что результатом селекции являются улучшенные версии сообщества животных. Давайте-ка я вам расскажу одну историю. Кажется, это становится нашей с вами традицией. Историю про КИТЕЖ. – И Барокко привычно удобно устроился в своём необъятном кресле.
– Про чудесный город? – Глаза Румяны загорелись.
– Почти, – усмехнулся Барокко. – Кедровский Институт Типологии Естественной Жизни. Там проводятся действительно уникальные, можно сказать, чудесные исследования! Некоторые открытия, известные сегодня во всём мире, осуществили учёные из нашего КИТЕЖа. Кстати, папа Олега Елагина – заведующий одной из лабораторий в этом институте.
– Почему «кстати»? – спросила Румяна. – Это он научил Олега выливать компот на голову? Странные методы воспитания…
– Нет, – отрезал Барокко, и его губы недовольно изогнулись. – «Кстати» – потому что он очень уважаемый человек, и не только в Кедрове. Хочу, чтобы вы это запомнили.
Румяна пожала плечами. Барокко посверлил её своими чёрными дырами глаз и продолжил:
– КИТЕЖ совершил прорыв в биологической науке – обучил животных речи. Русскому языку! Самыми способными к обучению считаются птицы, особенно во́роны, попугаи, колибри, воробьи; но только самцы, и то пока они молодые. В Кедрове, как всегда, получилось по-другому. Началось всё с одомашнивания лисиц. Из потомств каждый раз отбирались наиболее дружелюбные лисы, и этот признак наследовался следующими поколениями. Потом выяснилось, что дружелюбие также открывает большие возможности для обучения языку, в итоге лисы стали самыми разговорчивыми животными!
– Почему именно лисы?
– Учёные шутят: это потому, что ген речи называется «Лис»[4], – улыбнулся Барокко.
– В прошлый раз вы говорили, что учёным недостаёт чувства юмора.
– О, вы запомнили наш разговор? – Барокко с довольным видом поднял бровь. – Те, что по живой природе, – это другие учёные. У них, в отличие от проверщиков воздуха, большие успехи. Наверняка эти вещи связаны – научный успех и чувство юмора. Ну а если серьёзно, то разговаривают лисы только здесь, в Кедрове. Если их увозят – все приобретённые навыки теряются. И мы опять возвращаемся к особенностям этого места, которые пока ускользают от учёных.
– Вы говорили, дело в особом воздухе?
– Это понятно, но почему он именно такой, этот воздух, и именно здесь – никто не знает. Помните профессора Троппа из университета? Он предлагает своё объяснение, сказочную версию! Он добрый старичок, но серьёзно к нему никто не относится… – Барокко замолчал, вставил в глаз линзу и уставился на гостью.
– Илья Петрович, как вы от Евы перешли к лисам? – прервала затянувшееся молчание Румяна.
– Всё очень просто, – тут же отозвался Барокко, убрав монокль. – Селекция. Она работает везде. В мире людей, как и в мире животных, те же правила.
– Я вас не понимаю…
– Вот вы, Румяна Игоревна, устроили скандал. Что будет, если родители Елагина узнают, что́ вы сделали? Вы задумывались об этом вообще? – Илья Петрович рассердился.
– А вы задумывались о Еве и о её родителях? – Румяна приподнялась на пуфе, всматриваясь в пустоту глаз Ильи Петровича в поисках отклика. И опять она заметила что-то живое, промелькнувшее в их безжизненной глубине.
Барокко облизал сухие губы и спросил:
– При чём здесь Звеницкая?
– А при том, что её травят всем классом. И Олег, кем бы ни были его родители, один из главных в этом мерзком преследовании. И знаете что? – Румяна задрала подбородок, готовясь сказать нечто неприятное и принимая на себя все последствия. – Я знаю родственника той, которая начала всю эту травлю и руководит всем, что творится в классе… София Барокко вам кем приходится?
Пока Румяна говорила, Илья Петрович сидел со сжатыми в нитку губами. Разжав рот усилием воли, он выдавил:
– София моя племянница. Но вас это не касается. Ваше дело – вести географию. А не высыпа́ть соль на головы учеников. Вы должны быть им примером, вести себя педагогично и…
– А пока я буду педагогично вести географию, вы будете спокойно проводить… – Тут голос Румяны задрожал, она в отчаянии взмахнула рукой. – Проводить селекцию! Так вы это называете?
– Эта девочка – слабое звено в стае, а вам бы полезно обратить внимание на сильных… особей. – Теперь Илья Петрович выглядел спокойным и даже отрешённым.
– «Особей», – повторила Румяна и покачала головой. – «Чужая скотина – не животина». У вас и к детям такое же отношение.
– В моём лицее, – подчеркнул Барокко, – каждый сверчок знай свой шесток. А ваш под вами зашатался! Я делаю вам предупреждение. И не посмотрю на то, кто ваш покровитель. Я взял вас только из-за рекомендации Ампирова. У нас элитная школа, ваши выходки здесь неуместны. Теперь можете идти.
Выйдя в коридор, Румяна прислонилась спиной к двери кабинета. Стая, звено, селекция… Лисы, Китеж, гены… Слова кружились в голове, отталкиваясь друг от друга, множились, переплетались и отказывались складываться в ответ. Не подсказывали решение проблемы. Говорящим по-русски лисам живётся в КИТЕЖе наверняка лучше, чем Еве в лучшем лицее города.
Румяна пошла было вперёд, но, задумавшись, не заметила того, кто шёл навстречу, – столкнулась с завучем и по совместительству учителем музыки Петром Ильичом Чайкиным. Её сердито сведённые брови, раскрасневшееся лицо и слегка растрёпанные от возмущения волосы красноречивее слов поведали завучу о только что произошедшей ссоре. Чайкин оглядел её и заявил:
– Деточка, вашим волосам нужен уход.
– Ну и что мне сделать, чтобы они ушли? – ответила Румяна, думая о своём.
– Ах-ха-ха, как мило! – раздался смех завуча. – Никак, нагоняй схлопотали, деточка? – улыбаясь в пышные усы, спросил Чайкин. Музыка настолько владела всем его существом, что он даже ходил, будто пританцовывая. – Но знайте, я на вашей стороне! Все эти перекосы у деточек, – он, кажется, всех называл деточками: и учителей, и учеников, – всё это возрастное, всё это пройдёт. По-настоящему лишь искусство может наставлять детей без упрёков, без нотаций.
– Интересная мысль, – произнесла Румяна, приглаживая косички, которые всё равно закручивались вверх. – И как, вам удаётся помирить детей?
– Что вы, что вы! – замахал маленькой пухлой ручкой Чайкин. – Куда мне! Моцарт, Бетховен – это всё их заслуга. Моцарт заряжает их бьющим через край счастьем, Бетховен трогает их души страданием… – Пётр Ильич замолчал, сам до глубины души тронутый страданием Бетховена.
– Как вам удаётся ладить с директором?
Румяне казалось, что эти двое настолько разные, что им просто невозможно работать вместе.
– Говорю с ним на его языке. – Пётр Ильич таинственно улыбнулся.
– «На его языке»? – удивлённо повторила Румяна.
– Да. Науки, искусства – это всего лишь языки общения. Кому непонятен язык музыки, может быть понятен другой – например, язык цифр. Или язык денег. Или… да мало ли на свете языков!
– А вы, оказывается, полиглот! – улыбнулась Румяна.
– Вот с вами мы говорим на одном языке, – просиял завуч и, слегка поклонившись, пошёл к себе в кабинет.
Урок географии был после большой перемены. Ева одиноко сидела за последней партой и что-то рисовала в скетчбуке, отгородившись от мира длинными «шторами» синих волос. Румяна выставляла в журнал оценки, поглядывая на девочку. Постепенно класс заполнялся учениками. Каждая из входивших девочек приближалась вплотную к Еве и что-то шипела ей чуть ли не в ухо. Румяна прислушалась.
– Бесишь! – выплюнула Лика, подружка Софии, и тут же отошла к своей парте.
– Ты меня бесишь! – тихо произнесла другая, имя которой Румяна ещё не запомнила.
Каждая произносила это «бесишь» и тут же отходила. После очередного «Бесишь, бомжа!» Румяна не выдержала и резко встала. Девочки заинтересованно, но без боязни смотрели, что сделает учительница.
– Чей приказ выполняете, фанатки? – обратилась к девочкам Румяна.
Когда в класс вплыла Софа, все взгляды оказались прикованы к ней.
– Красноречивый ответ, – ответила сама себе учительница и попросила Софию выйти с ней в коридор.
Прозвенел звонок, и Румяна молча показала на доску – там её особым витиеватым почерком было написано задание.
Закрыв дверь за спиной, Румяна внимательно посмотрела на Софию. Лицо девочки было невозмутимым, взгляд – нечитаемым.
– Что не так с Евой, София? Почему ты к ней прицепилась?
– С чего вы взяли?.. – начала было девочка.
Но Румяна перебила:
– Неправильный ответ, София, попробуй снова.
София изящным жестом убрала художественно упавшую на лоб прядь светлых волос и заявила:
– Она клеит моего парня.
– Кле-еит… – задумчиво протянула Румяна. – Разве он сломался?
– Олег мой парень, я не позволю этой бомже увести у меня его.
– Найди верёвочку покрепче и привяжи.
София злобно смотрела на учительницу:
– Таким, как она, вообще не место в нашем лицее! У нас элитная школа! А эта бомжа… Вообще, когда её дед откинется, дом у них заберут, и все они окажутся на улице. Ничтожества!
– Тебе это всё твой дядя рассказал? – Румяна прищурилась, пристально разглядывая ученицу.
– Вы… какое вам дело! Вы вообще здесь временно, вас скоро заменят нормальным учителем!
– Пока я твой ненормальный учитель, ты перестанешь доставать Еву, тебе ясно?
– А что вы мне сделаете?
– Ты не боишься, – шёпотом начала Румяна, – что у ненормального учителя могут быть… не вполне нормальные методы? – Она растянула губы в безумной улыбке, подходя поближе.
– Э-эй… вы чего?.. – София испуганно отстранилась, вжавшись в стену.
Внезапно за дверью раздался взрыв хохота. Когда Румяна и София вошли в класс, там уже вовсю шло веселье. Лика, подпевала Софии, выхватила у Евы рисунок и, приплясывая, побежала к доске – хотела прикрепить его магнитом, чтобы все могли посмотреть. Ева бросилась за ней. Лика была намного выше Евы и держала листок прямо над синей головой девочки. Ева крутилась и подпрыгивала, чтобы выхватить рисунок, но безуспешно. Над этими «танцами» и потешался весь класс. Наконец Лика преуспела и, придерживая одной рукой Еву, другой повесила рисунок на доску. Внезапно все замолчали, по классу прокатился шорох изумления. На рисунке маркерами были нарисованы двое – девочка с синими волосами и темноволосый мальчик держались за руки. Ни у кого не возникало сомнения, что это…
– Вау, это ж Елагин, народ! – выкрикнул кто-то. – Со Звеницкой за ручку идёт.
Побледневший Олег спрятал глаза, склонив голову низко над партой. София взглянула на него, сверкнула на Еву взглядом, полным яда, и решительно направилась к доске, чтобы сорвать картинку. Но Румяна взяла картинку и спрятала её за спиной. София не рискнула вырывать рисунок из рук учительницы и нехотя вернулась за свою парту.
– Раз уж получилось так, что мы увидели твоё творчество, – обратилась Румяна к Еве, – то позволь выразить восхищение: ты – настоящий художник!
Ева не выдержала и выбежала из класса, вытирая на бегу хлынувшие слёзы.
– А вы не завидуйте. Зависть пахнет бессилием, – обратилась Румяна к остальным, когда дверь за Евой захлопнулась.
– Эта уродка никогда не впишется в наш класс! Зря вы за неё заступаетесь, – с вызовом произнесла София.
Вдруг дверь распахнулась. Румяна думала, вернулась Ева, но нет: в класс, нагло ухмыляясь, ввалились четверо – знакомые ей парни в худи. Среди учеников побежали шепотки. Нитро прошёл на середину класса. Трое ждали поодаль, у самой двери. У длинного в уголке рта торчала зубочистка.
– Здрасьте, – мимолётно кивнув учительнице, бросил кислотный. – Софа, ну ты выходишь? Сколько тебя ждать?
– Вы чё, у меня урок? – заулыбалась София и, посмотрев в глаза учительнице, состроила язвительную гримасу. – Хотя… мы уже закончили.
Поправив волосы, София скинула всё со стола в рюкзак и походкой от бедра подошла к Нитро. Тот приобнял её за талию и, подтолкнув слегка вперёд, вслед за друзьями вышел из класса. Пока дверь не закрылась, в проём просунулась голова Нитро, и он повторил жест – «я слежу за тобой».
Румяна повернулась к классу. Она была смущена – но смущение показывать было нельзя. Что же ей делать?
– Ну и как это называется? – развела она руками.
– «Баба с возу – кобыле легче», – раздражённо произнёс Олег.
И хотя их нельзя было назвать лучшими друзьями, Румяна почувствовала облегчение, потому что класс засмеялся.
Тянулись минуты. Румяна молчала. Класс с любопытством смотрел на неё. Что им сказать? Столько эмоций, много ненависти, что ей предпринять? Она ведь совсем не учитель, и сейчас она была близка к провалу, как никогда. Должно быть какое-то волшебство, которое помогает учителям справляться с такими случаями! Правда, одно Румяна поняла для себя точно: нельзя позволить детям наломать дров… и бросить в топку собственную жизнь. Ведь именно этим они сейчас так самозабвенно заняты!
– Замечали ли вы, как растёт лес? – вдруг спросила Румяна. – Каждое дерево тянется к солнцу. Оно стремится стать выше других, выбросить ветви вверх, заслоняя путь своим соседям. Каждое дерево для другого – враг. Но вместе они – лес, и благодаря состязанию деревья вырастают прямыми и мощными. Враги дерева – это и его друзья. Вы напоминаете мне лес, – улыбнулась она и неожиданно спросила: – В каких климатических поясах находится Россия?
Ребята вздрогнули, будто очнулись ото сна. Какие ещё климатические пояса?! Ведь только что было так интересно!..
Один мальчик неуверенно поднял руку:
– В умеренных?
– Да, но не только. Субтропики – относительно небольшая полоса вдоль побережья Чёрного моря. Пар будем выпускать «на море» – на переменах. Разрешается немного побунтовать. Но в целом, запомните, у нас климат умеренный, арктический или субарктический. Суровые условия в общем-то! Чтобы их преодолевать, населяющие нашу территорию народы выбрали определённую стратегию. Кто знает, какую?
– Шубки носить, – хихикнула Лика.
– Жить дружно. Так что самое время начинать учиться выживать в местности с суровым климатом.
После урока географии всем стало ясно, что София прицепилась к Еве из-за Олега. Ева оставалась безутешной. Больше всего она боялась того, что о её чувствах кто-то узнает. И, как часто бывает, случилось именно то, чего она так опасалась. Румяна догнала Еву, когда та бежала к дому, чтобы поскорее скрыться ото всех в своей комнате за светлыми занавесками.
– Ева, подожди, я ж не учитель физкультуры! – сипло крикнула Румяна, запыхавшись.
– Вот именно. – Ева резко остановилась и на пятках развернулась лицом к учительнице. – Вы – всего лишь географичка! Вы даже не психолог! Чего вам от меня надо? Чего вы лезете в душу?! Хвалите перед классом, а на самом деле унижаете! Теперь они не оставят меня в покое.
– Жалеть о том, что уже произошло, – самое глупое занятие в жизни, не находишь?
– Что вы им сказали? – невольно выказала свой интерес Ева.
– Я им сказала то, что они и сами знают: тебя задирали из зависти и слабости. Надеюсь, теперь они займутся чем-то поинтереснее, чем цепляться к тебе.
– Вы не понимаете. Софа этого так не оставит. Она не стерпит конкуренции. – И Ева, развернувшись, пошла домой.
«Вы не понимаете… не понимаете…» Румяна смотрела, как грустная Ева открывает калитку и бредёт к дому. «Вы не понимаете…» На втором этаже в комнате со светлыми занавесками открылось окно, синие волосы мелькнули и исчезли.
«Я действительно ничего не помню и не понимаю, – думала Румяна. – Кроме того, что Еву нужно спасти».
Фаруза убирала со стола, а Румяна задумчиво разглядывала остатки кофе в чашке. Она вспоминала прошедший день, находила в нём исключительно неудачные моменты, пыталась придумать, как надо было ответить, а где следовало промолчать. Дети заполнили всю пустоту, которую она ощущала на прошлой работе. Неужели все учителя так живут – мыслями об учениках? Говорить о чём-либо, кроме школьной жизни, казалось пресным. Фаруза обиженно гремела тарелками: Румяна за ужином не поддержала ни одного её разговора, молча ковыряла еду и выглядела рассеянной.
В дверь постучали, Фаруза пошла открывать.
– Кто? – спросила Румяна у вернувшейся домработницы.
– Конь в пальто? – буркнула та и впустила посетителя.
Ампиров собственной персоной.
– Здравствуйте, Винир Виленович. Мы только что поужинали, не хотите ли?..
– Спасибо, я ненадолго. – Ампиров прошёл на кухню, не снимая обуви, – так было заведено в среде научной аристократии Кедрова.
– Румяна Нарекаци, нам надо поговорить. Наедине. – Ампиров выделил последние слова и выразительно посмотрел на домработницу.
– Ой, какие секреты! – Фаруза бросила полотенце на стол. – Пойду, у меня там стирки – конь не валялся!
«Интересно, какая там у неё стирка, когда мы вчера перестирали всё бельё?» – подумала Румяна и улыбнулась.
– Что там у тебя с Барокко? – Ампиров сразу перешёл к делу.
– Который из двух Барокко вас интересует? – Смущение, которое Румяна привычно испытывала перед начальником, таяло, как первый снег.
– Научилась умничать, Румяна Нарекаци? – злился Ампиров. – С чего ты к Софии прицепилась? Оставь девочку в покое. Зачем доводить до того, что её дядя ругается такими словами… хм.
– Винир Виленович, София с попустительства дяди травит девочку. Вам в подробностях?
– Родители Софы помогают школе, – отрезал Ампиров. – Они имеют право на то, чтобы их дочке было комфортно учиться.
– Их дочка съест девочку, не подавится. Тогда Софе будет очень комфортно, она ж питается одноклассниками.
– Ладно, Звеницкую уберём, не переживай.
– То есть как это – «уберём»? – Румяна от возмущения даже встала со стула и сжала кулаки. – Куда это – «уберём»?! Она вообще-то по закону имеет право учиться в лицее. Её родители…
– Вот именно! Её родители! Когда деда не станет, их вышвырнут отсюда. Отец её вообще никто, а мать Евы надеялась по связям отца получить место завлаба института, но это место Елагина… Короче. Ничего она не получит. Им придётся уехать. Всё. Тебе ясно, Румяна? Девочке в Кедрове ловить нечего!
– Это мы ещё посмотрим! – Румяна опёрлась на кухонный стол и сложила руки на груди.
– Не хотелось бы ставить тебе условия, Румяна, но приходится: если хочешь остаться в школе, погаси свою бурную деятельность.
Когда Ампиров ушёл, разгневанная Фаруза заглянула в кухню:
– Ушёл твой Вельмар Варанович?
– Всё слышала, да?
– Нет, ну ты погляди, чего творят! – Фаруза не чувствовала ни малейшей неловкости оттого, что слышала разговор. – Бедный ребёнок! Родителям не нужен, да ещё интриги такие вокруг неё. А знаешь, кто виноват? – Она неожиданно решительно посмотрела на Румяну: стало ясно, что сейчас та узнает какой-то секрет о кедровских сливках общества. – Илья Барокко с ума сходил по Зое Звеницкой, это мать Евы. Злые языки говорили, что всё из-за карьеры – связи отца Звеницкой открывали ему новые возможности. А она возьми да и выбери никому не известного художника Тузичкина! Тогда они как-то слишком быстро уехали из Кедрова. Приехали только вот сейчас, когда отец стал совсем беспомощным. Звеницкая ещё дочке свою фамилию дала – думала, так будет легче пробиться. Тузичкин работал оформителем в местной типографии. Оформитель – это, знаешь, не академик!
– «Разочаровался сам – помоги другому!» Девиз Барокко по жизни, – саркастически заметила Румяна.
– Руки загребущие, глаза завидущие у этих Барокко!
– Ева как разменная монета в этой некрасивой ссоре. Ни в школе нет радости, ни от родителей – поддержки.
– У них в семье всегда Звеницкая голова. Чего захочет – дай да роди. А дочка талантами в отца пошла, так мать её считает неудачницей. Надо же, художница! Не в их породу. Помешались тут все на породе, будто лошади это, а не люди.
– Если и лошади, то Ева, определённо, боевой конь, – ответила Румяна, незаметно для себя переходя на «лошадиный язык» Фарузы.