1

Начались каникулы, и вместе с ними установилась ясная и холодная погода.

– Антициклон – нисходящие атмосферные вихри с высоким давлением, – сказала Румяна, выглядывая в окно: даже сквозь заросли вязов солнце сияло и дразнило сидящих дома.

Веточка тополя, которая стояла на подоконнике в хрустальной вазе с водой, уже обросла ниточками-корнями. «Пора пересаживать», – подумала Румяна.

В праздничный ноябрьский день Румяна договорилась погулять с Евой, но встретиться решили на Площади, потому что Еве нужно было зайти к отцу в типографию, которая находилась в одном из институтов. Румяна закуталась в шарф, надела меховые наушники и отправилась на прогулку. С Вязовой аллеи в глубь леса шла дорожка – там Румяна ещё не была, потому что деревья росли вдоль неё так густо, что казалось, дневной свет не проходит в эту чащу. Что ж, в такой ясный день там должно быть не так темно, как обычно. Было видно, что за дорожкой никто не ухаживал – на ней не было следов, под ногами скрипели сухие листья вперемешку с ветками.

В конце дорожки, больше похожей на бурелом, сбившегося с аллеи путника ждал сюрприз – развалины сгоревшего дома. Даже забор был обуглен. О самом доме и говорить нечего. Остался только остов, чудом сохранившаяся стена, в которой виднелись чёрные дыры на месте окон. Крыша была почти совсем провалена, только в нескольких местах угловатые стропила поддерживали изуродованный образ прежнего жилища. Румяна не ожидала увидеть в бурлившем жизнью городке такой пример очевидного запустения. Почему никто не уберёт развалины? И что здесь произошло?

Несколько месяцев назад она и сама искала нечто подобное – остатки дома, пережившего пожар. Когда Ампиров рассказал ей о том, что родители её сгорели, она тут же поехала в ту деревню. Напрасно Ампиров отговаривал её, убеждая, что от дома ничего не осталось, – она всё равно поехала. Пара-тройка десятков старых изб, большая часть которых была заколочена, ямы вместо дороги, киоск вместо магазина, яркое пятно оранжевого таксофона без трубки на въезде – вот и всё, что она там нашла. Ничего не отозвалось внутри, ни одного воспоминания – ничего знакомого, ничего хотя бы похожего на отклик. Гудящая тишина – ни лая собак, ни других живых звуков. Если кто-то там и был, все попрятались; только слепые окна следили за незваной гостьей. Ничто не подсказывало Румяне, что здесь был дом, родной дом, который сгорел. Тогда её мучил вопрос: возможно ли, что от сгоревшего недавно дома не осталось и следа?

Сейчас она задавалась другим вопросом: почему за столько лет никто не потрудился расчистить это место? Все предпочли просто забыть; пройдут годы, и мёртвые развалины затянут вьющиеся растения, как в сказке про Спящую красавицу. Румяна вернулась на аллею и пошла туда, где дорога сворачивала на проспект Романтиков.

Флаги и гирлянды расцвечивали проспект, гуляющие кедровцы шли в сторону Площади, и с приближением к ней гул голосов нарастал. Площадь разделялась на островки с пожухлой осенней травой, голыми кустарниками и угловатыми без листвы деревьями. Обрамление Площади добавляло очков внешнему облику городка благодаря двум необычным зданиям. Дом культуры «Пять иголок», похожий на театр и на сто первую гимназию одновременно, украшала светящаяся кедровая веточка с иголками. Торговый центр «Шишка мира» состоял из двух ярусов; с одной его стороны выдавалась полусфера, украшенная плитками, похожими на чешуйки кедровой шишки, – главный ресторан городка. На фасаде «Шишки мира» сверкала рекламная надпись: «Шишка живёт там, где ты хочешь!»

В центре возвышался фонтан в виде круглой чаши с деревом. Фонтан пребывал в вольной гармонии со стильными постройками вокруг Площади, в образе которой было больше романтики, чем во всём остальном Кедрове. Главным местом встреч не только влюблённых, но и прочих горожан давно стало дерево-фонтан, из ветвей которого в разные стороны разбрызгивалась вода. Летом под разлетавшимися от ветвей каплями было приятно переждать жару. Осенью и зимой фонтан выглядел сиротливо. Но не сегодня – не в этот ослепительный день. Солнце поселило своих зайчиков на круглых краях фонтанной чаши, а небо праздничным куполом украсило разноцветную Площадь. Яркой синевой оно напомнило о лете, и Площадь наполнилась светом и поэзией.

Вокруг пестрели разноцветные шапки и шарфы нарядно одетых гуляющих. Люди уже не казались Румяне такими мрачными, как ей почудилось, когда она впервые попала в Кедров. Тут в толпе мелькнул знакомый растрёпанный рюкзак.

– Ева! – крикнула Румяна и помахала оглянувшейся девочке рукой.

Та подошла, и не одна.

– Олег! Рада вас видеть, ребята.

Олег чувствовал себя не в своей тарелке, и это бросалось в глаза. Ева явно тяготилась его обществом. Она равнодушно озиралась по сторонам, игнорируя бывшего одноклассника. С тех пор как Румяна их видела в последний раз, чувства этих двоих словно поменялись местами. С появлением учительницы Олег просиял – ему явно требовалась компания, чтобы понизить градус раздражения Евы. Некоторое время все просто молча стояли, переглядываясь. Румяна уже готовилась – разминала в ладони крошки из сумочки.

– Зачем вы это делаете? – удивлённо спросил Олег.

– Сейчас увидишь. – Слова Румяны потонули в шелесте и хлопанье крыльев: тучи птичек слетелись к учительнице, и она принялась разбрасывать хлебные крошки.

Румяна насы́пала и в ладони ребятам. Ева задумчиво сыпала по крошечке; Олег бросил птицам сразу всё и украдкой поглядывал на девочку.

– Спасибо, что помогли Еве перевестись в гимназию, – сказал Олег, преодолев смущение.

Ева громко фыркнула и резко отвернулась. Рюкзак дёрнулся, и из него вывалился пенал. Олег рванулся, чтобы поднять, но Ева, оттолкнув парня локтем, сама забрала свой пенал.

– Ты чего?! – удивился Олег.

– В помощи лицемера не нуждаюсь, – сказала Ева, глядя парню в глаза.

Тот вспыхнул:

– Слушай, тогда, в лицее… это было… это было…

Ева с вызовом смотрела на Олега.

– Это была маска, – тихо закончил он.

– Лицемеры любят маски, в этом ты прав, – сказала Ева.

– А ты любишь вешать ярлыки! – воскликнул Олег и развернулся, чтобы уйти.

Но Румяна окликнула его и попросила:

– Олег, если ты не занят, не мог бы мне помочь?

Парень повернулся и, спрятав руки в карманы, исподлобья вопросительно посмотрел на Румяну, потом на Еву, которая тут же демонстративно уставилась на свои ботинки.

– Ты не мог бы составить нам с Евой компанию? Мы собирались прогуляться по Кедрову…

Тут Ева дёрнула учительницу за рукав и зашипела:

– С предателем я никуда не пойду!

Но Румяна продолжала говорить с парнем:

– Ты наверняка много знаешь об истории городка, а я так почти ничего и не узнала. Да и Еве будет интересно, она же недавно приехала… – Румяна выразительно посмотрела на девочку и шепнула ей на ухо: – Очень прошу тебя пойти! Ты же видишь, как он раскаивается, что тогда, в классе…

– Я не хочу, – перебила девочка.

Но тут неожиданно Олег сказал:

– У меня как раз есть немного свободного времени. Я бы мог провести вас по самым живописным местам…

При слове «живописным» Евино лицо на миг утратило суровость, но она тут же снова нахмурилась. Однако Румяна заметила это и порадовалась находчивости Олега.

– А про сгоревший дом ты что-то знаешь? Тот, что на Вязовой аллее, – спросила она парня.

– Да, там такая трагичная история… – загадочно произнёс Олег, поглядывая на Еву.

Она явно заинтересовалась «трагичной историей», но продолжала упрямиться.

– Румяна Игоревна, я могу устроить настоящую экскурсию. Не сомневайтесь, будет интересно, – сказал Олег как бы учительнице, но глядя прямо на Еву.

– Ева, а ты видела сгоревший дом? – спросила Румяна. – Я только что там была… это так ужасно!

– Про сгоревший дом мне рассказывал отец, – начал Олег, двигаясь в сторону проспекта, но в противоположную сторону от той, откуда пришла Румяна. Учительница с Евой невольно пошли за ним, чтобы не пропустить детали. – В этом доме жил биолог с семьёй – женой и двумя дочерьми. Мой папа говорит, что он был толковым учёным, но не ладил с коллегами. Одни считали его гением, другие обзывали сумасшедшим, хотели удалить его из науки. Время было такое, что и бандитскими методами действовали…

– А какое было время? – спросила Румяна.

– Девяностые, – сказал Олег, слегка удивившись.

– А-а, понятно, – сказала Румяна, которой было ничего не понятно.

– Так вот. Как-то раз ему решили устроить акцию устрашения – поджечь дом, пока он был на отдыхе с семьёй. И не знали, что его жена с детьми вернулись раньше – дочки заболели. Ну и всё…

– Что – всё? – со страхом спросила Румяна.

– Сгорели они, что непонятного? – подала голос Ева, метнув взгляд на Олега. Она была недовольна тем, что он хитростью вынудил её пойти с ним.

– К дому после пожара так никто и не подходил, считают это место проклятым. А учёный с тех пор потерял разум и бродит по Кедрову, говорят, живёт где-то в Навьином лесу. Его прозвали Граммофон, потому что он всё время бубнит себе под нос.

– Я встречала его, – тихо сказала Румяна, поражённая рассказом. Она вспомнила фотографию, выпавшую из альбома, – мужчина, женщина и две девочки.

– О, повезло! Он редко кому показывается. Зато если его встретишь – он обязательно что-то особенное скажет. Моя мама считает, что все его предсказания сбываются.

Шумная нарядная Площадь с фонтаном осталась позади. Румяна с ребятами шагали по проспекту – самой широкой в Кедрове улице. Туда-сюда сновали «велокуры» – доставщики на велосипедах, поскольку машин в городке не держали, не считая нескольких экзотических электромобилей. По непонятным причинам бензиновые двигатели быстро выходили из строя. Учёные уверяли, что машины не работают из-за особого состава кедровского воздуха.

Вдоль проспекта, справа и слева, тянулись тротуары – одно из любимых прогулочных мест кедровцев. По обеим сторонам тротуаров через равные промежутки росли кедры и пихты, отделённые от проезжей части живой изгородью. Вечером зажигались фонари, и обрамлённые деревьями дорожки становились особенно уютными. Сейчас, днём, народу здесь было гораздо меньше, чем на Площади.

Олег вдруг сказал:

– Знаете, почему проспект Романтиков?

– Знаю, – вдруг ответила Ева. – Мне дедушка рассказал. Первые учёные оставили всё, переехали в Кедров из столиц, жили в землянках. Это и называли романтикой.

– Считаешь, это не романтично? – с вызовом спросил Олег.

– С милым рай в шалаше, – ехидно заметила Ева. – Лозунг неудачников.

– Вытащила бы уже золотую ложку изо рта, – усмехнулся Олег.

– Кто бы говорил, папин сынок, – парировала Ева.

– Дедушкина внучка, корону сними.

Пока ребята пикировались в таком тоне, Румяна думала о Граммофоне. Он перешёл кому-то дорогу и потерял всё, включая самого себя. Даже имени его не осталось – лишь издевательское прозвище. А тому, кто потерял всё, часто открывается нечто сокрытое от обывателей. Профессор Тропп наверняка бы с этим согласился, ведь он признавал ограниченность научных доказательств. Барокко высмеивал эти взгляды, а на самом деле жаждал прикоснуться к знаниям – тайным и вовсе не научным.

– Мы идём в университет? – спросила Румяна у Олега, раскрасневшегося то ли от морозца, то ли от жаркого спора с Евой.

– Не совсем. В студгородок. Вы бывали во Внуке?

– Бывала, да, кстати, а почему он так называется?

– Основателя Кедрова называли Дедом, – усмехнулся Олег.

– Это я знаю, – засмеялась Румяна. – А если серьёзно?

– Всенаучный университет Кедрова.

– Прямо «всенаучный»? – спросила Румяна, продолжая улыбаться.

Башни и обсерватория университета, мелькнувшие впереди, снова спрятались за тёмными кедрами, когда компания подошла ближе.

– Кедров необычное место, вы, наверное, знаете, – сказал Олег, примеряясь к шагам Евы. Он достал перчатки из кармана и протянул ей: – Руки не замёрзли?

– Отвали! – буркнула Ева, спрятав руки в карманы и нахохлившись.

Олег нахмурился, убрал перчатки.

– У нас тут аномальная зона, учёные не всё могут объяснить, – сказал он. – Поэтому бывает, что объяснения – как бы это сказать? – ненаучные. Папа мне рассказывал о профессоре, забыл, как фамилия… на слово «мертвец» похожа, – так он вообще объясняет науку при помощи мифа. Ну, то есть сказки! Представляете?

– Профессор Тропп дело говорит, – сказала Румяна. – У науки и мифа есть нечто общее.

– Что? – хором спросили ребята и тут же смутились, переглянувшись.

– Они питаются воображением.

2

Тем временем проспект Романтиков закончился, и они подошли к кедровому лесочку, между деревьями угадывались очертания невысоких домов – студенческих общежитий. Между общежитиями росла кряжистая, в несколько обхватов, берёза. Толстые ветви-руки, начинавшиеся с самого низа, сначала поднимались вверх, а потом спадали под острым углом узловатыми плетьми с тонкими веточками-пальцами. «Пальцы» шевелились, хватая воздух, а дерево будто бы готовилось к броску – видно было, как по нему проходили волны напряжения, вроде судороги. Там и сям на ветках висели… кроссовки. Много самых разных кроссовок, подвешенных за шнурки по паре.

– Знакомьтесь, Древосапиенс. Дерево разумное. Биологи посадили его, снабдив разумом.

– Не биологи, а Чуковский, – сказала Ева.

Олег засмеялся было, но прокашлялся в кулак и продолжал:

– Не подпускает к себе никого – только тех, кто подарит кроссовки. И ещё – Граммофона.

Румяна вдруг вспомнила, как городской сумасшедший обнимал дерево в парке Ботаников. Видимо, дружба с деревьями заменила бедняге человеческое общение.

– Интересно, сколько ему лет? Выглядит как баобаб. – Ева рассматривала диковинное дерево с любопытством.

– Ему должно быть… – Олег мысленно подсчитывал возраст. – Ему не больше тридцати лет. Просто оно росло быстрее обычных берёз.

– Не росло, а скорее толстело, – усмехнулась Ева. Она решила обязательно сюда вернуться и нарисовать это чудо-дерево с кроссовками.

– Фонтан – это Древосапиенс? – спросила Румяна.

– Ага. Только там без кроссовок.

Словно услышав слово «кроссовки», Древосапиенс вытянул ветку-щупальце так, что преградил Румяне путь. На конце ветки болтались красные кроссовки, которые оказались перед лицом Румяны. От неожиданности она дёрнулась, но дерево обхватило её нижними ветвями.

– Румяна Игоревна! – воскликнул Олег, и они с Евой рванулись к учительнице, чтобы вызволить её из лап Древосапиенса.

В тот же миг послышался шум, и на компанию налетели птицы. Румяна, запутавшись в древесных объятиях, не могла отвлечь их хлебом. Девушка выглядела удручающе: по плечам, рукам прыгали пернатые пираты, пара воробьёв уселась на голову, отчего её и без того буйные волосы совсем взбунтовались, пытаясь согнать незваных гостей. Ребята стали отгонять птиц, и Олег закрыл Еву своей курткой.

– Достаньте хлеб и бросайте птицам! – крикнула Румяна, отбиваясь и от дерева, и от птиц, но дотянуться до её сумочки было невозможно.

Древосапиенс, в шоке от птичьего налёта, замер, продолжая удерживать бедную учительницу. Наконец сообразил и разжал ветви-руки. Почувствовав свободу, Румяна тотчас вытащила булку и рассыпала вокруг. Птицы оставили её в покое и принялись чинно клевать крошки, словно никакого переполоха и не было.

Пока Румяна пыталась успокоить выведенные из себя волосы, Древосапиенс аккуратно постучал веткой по её плечу. Она вздрогнула, но дерево склонило ветви в жесте миролюбия. Древосапиенс явно испытывал неловкость от того положения, в которое девушка попала из-за его хватки. А ведь он лишь хотел… Древосапиенс потряс кроссовками, тыкая ими в Румяну.

– Мне… взять кроссовки? – спросила она у дерева: если разумное, значит, с ним можно разговаривать, так ведь?

Дерево заколотило веткой, так что кроссовки запрыгали, норовя попасть Румяне в руки.

– Поняла, – сказала она, аккуратно снимая свою обувь. – Спасибо. – И она очень осторожно погладила ветку.

Ветка на миг остановилась от неожиданной ласки, потом поднялась вверх, и дерево приняло обычный вид, а его ветви – привычно неестественное положение. «Мои волосы и ветви Древосапиенса явно нашли бы общий язык», – подумала Румяна и оглянулась на ребят.

Олег держал Еву за плечи и смотрел на девочку взглядом, который Румяна называла «Пятое октября»: так смотрели на неё ученики, поздравлявшие с Днём учителя – с ожиданием похвалы и сюрприза. Но синие глаза Евы чеканили: «Оставь надежду…» Холод и несбыточность. «Тридцатое февраля» – ледяной несуществующий день. Румяна вздохнула с грустью.

Но когда Ева выпуталась из куртки парня, то, передавая ему, произнесла неожиданно тепло:

– Спасибо.

На лице Олега расцвела улыбка, и он бодро предложил:

– А теперь – к озеру!

3

Лунное озеро по-осеннему вяло поблёскивало на фоне леса. Озеро имело форму месяца, выпуклой частью вдававшегося в ближний берег. Румяна вглядывалась в него: как-то ей удалось увидеть русалку, которая там жила, и она надеялась – вдруг снова получится?

– Сирену высматриваете? – спросил Олег. – Она спит. Ноябрь.

– Как жаль! Сегодня такой солнечный день. Она любит сидеть на камне, когда солнечно…

– Летом да, но теперь…

– Кто такая сирена? – вдруг спросила Ева, переводя удивлённый взгляд с парня на учительницу. – Вы что, хотите сказать, здесь живёт русалка?

– А ты что, не знала? – Теперь была очередь Олега удивляться.

– Русалок не быва… – Ева осеклась, потому что по поверхности озера пошла рябь и показалась голова.

Лицо лишь отдалённо напоминало человеческое – нос был приплюснут, а маленькие глазки едва различимы в складках век, бровей не было. Из-под выдающейся верхней губы было совсем не видно нижнюю. Существо подтянулось на коротких пухлых, как у ребёнка, ручках и, махнув кожистым, без чешуи, хвостом, пристроилось на камне вдали от берега.

– Не может быть! – прошептала Ева.

– Она же должна быть в спячке! – воскликнул Олег.

– Правда, что половинчатые существа считаются опасными? – Румяна вспомнила слова Чайкина на спектакле в лицее.

– Я читал об этом, – сказал Олег. – Возможно, поэтому русалки исчезли: встречая их, люди норовили тут же убить. Это какое-то безотчётное чувство.

– В сирене тоже видят чужака?

– Говорят, раньше так было, поэтому к ней приставили охрану. – Олег показал в глубь леса, где виднелся домик-будка. – Там живёт сторож. Отгоняет хулиганов.

Румяна не сводила глаз с озера, а Олег и Ева увидели, как от домика отделились двое одетых в чёрное, в капюшонах. Ребята переглянулись – они узнали «любимчиков Барокко».

– Неужели кто-то мог бы причинить ей вред? Она выглядит такой беззащитной! – сказала Румяна, с нежностью глядя на русалку.

– На самом деле она сама себя обеспечивает. Выращивает мидии, представляете! – пояснил Олег. – Летом мидии подают в кафе на Романтиках.

– Почему сирену не увозят на зиму? Разве она не мучается в холодной воде? – спросила Ева, ошарашенно разглядывая русалку и сама не веря, что задаёт вопросы об ожившем у неё на глазах сказочном персонаже, которого вообще-то не существует…

– На глубине есть тёплое течение, – ответил Олег. – Там она спит, лишь иногда поднимаясь на поверхность за воздухом. При нырянии ноздри закрываются складками. А перед зимой накапливает подкожный жир. В неволе ей жить нельзя, она быстро погибнет…

– Откуда ты столько знаешь о русалках? – Ева повернулась к Олегу и внимательно на него посмотрела.

Тот пожал плечами и сказал, улыбнувшись:

– Бабушка с дедушкой выписывали журнал «Наука и жизнь».

– И что, там писали о русалках? – с недоверием спросила Ева.

– Конечно. Там много статей о разных существах…

Сирена издала тонкий звук – будто несколько духовых инструментов взяли высокую ноту.

– Голос русалок похож на крик белухи… Похоже, они вообще родственники, – говорил Олег.

А Румяна внимательно смотрела на сирену, которая явно делала ей какие-то знаки. Маленькая, меньше метра ростом, русалка била кожаным хвостом по камню.

Румяна подбежала к берегу, чтобы увидеть, что именно хотела показать сирена. Теперь было понятно: русалка держала в руках сухой закрученный лист и, аккуратно положив его на поверхность ещё не застывшего озера, стала дуть, склонившись над водой. Её зеленовато-русые волосы спустились в воду и колыхались, как водоросли. Листок отплывал от камня, подгоняемый сиреной.

– Что она делает? – Ева тоже подошла поближе, стараясь разглядеть.

– Она даёт знак, – прошептала Румяна, стараясь не пропустить ничего, всматриваясь в выражение лица сирены.

Наконец русалке надоело играть с «корабликом», и она соскользнула с камня в воду. Никому не хотелось уходить. Вдруг русалка вернётся? Но уже начинало темнеть, и Олег сказал:

– Можем ещё сходить в лес, пока светло. Он сразу за Сто первой, через мостик…

– А Бочка там? – спросила Ева, пытаясь скрыть волнение.

– Там, – сказал Олег. – Откуда ты знаешь про Бочку? Ты же не местная, – усмехнулся он.

– Золотая ложка рассказала, – огрызнулась Ева и, задев Олега плечом, пошла вперёд.

Тропинка с мостика уходила в чащу. В лесу они шли по узкой кромке над оврагом, дно которого напоминало русло высохшей реки. Когда тропинка свернула от оврага, кедрач сменился пихтовым лесочком. Вдруг деревья расступились, и путники оказались перед серым металлическим цилиндром, будто великан бродил по лесу и выкинул в кусты консервную банку. Круглый лаз чернел в боку светлого металла Бочки, окон не было.

Когда пролезли внутрь, оказались почти в полной темноте. Через лаз едва сочился в глубь «банки» серый свет. В середине Бочки лежала круглая бетонная плита, как стол.

– А что под плитой? – спросила Румяна, испытывая странный трепет. Она приложила руку к плите и почувствовала такие же покалывания, как тогда в библиотеке, когда прикасалась к корешкам книг. Румяна медленно пошла вдоль стен, в полутьме рассматривая граффити, которыми была покрыта внутренняя сторона Бочки на высоту человеческого роста. Кроссовки, которые она держала за шнурки, за что-то зацепились. Румяна присела, отцепляя их от ржавой полоски металла, отслоившейся от стены. А когда посмотрела вверх, увидела надпись белой краской: «Город дорог». Над крупными буквами шла прерывистая волнистая линия.

– Говорят, там колодец, – сказал Олег, и его голос глухим эхом разлился вокруг. – Очень глубокий, даже неизвестно насколько. Поэтому его закрыли.

– Там не колодец, – вдруг произнесла Ева. – Это особое место. Начало Кедрова. Здесь рос тот самый гигантский кедр, который срубили. Отсюда всё и пошло…

– Что пошло? – удивлённо спросил Олег, а Румяна остановилась.

– Город дорог. Место-перевёртыш.

– Погоди – перевёртыш? Ты имеешь в виду эту легенду о магии палиндрома?

– Да, слово «Ко́лок» в названии городка.

– Перевёртыш – это что? – спросила Румяна. Ребята воззрились на неё с недоумением.

– Слово читается одинаково в обе стороны, – ответил Олег. – В Кедрове это всем известно. Но послушай, – он обратился к Еве, – разве можно серьёзно к этому относиться? Это же легенда, такая фишка места, чтобы привлекать туристов и всё такое прочее.

– Теория тропосов существует, – не отступала Ева.

– Ты сказала «тропосы»? – Румяна почувствовала волнение. – Граммофон мне говорил о тропосах. И… не только он.

– Естественно. – Ева значительно посмотрела на Олега. – Но для некоторых это лишь «фишка для туристов».

– Да ладно! – Олег не мог поверить, что кто-то может серьёзно относиться к этой давнишней легенде. – Граммофон – псих, лапшу-то с ушей снимать надо. А то присохнет – не оторвёшь.

– По-твоему, откуда в Кедрове взялась русалка, которой не бывает?

– Русалки как раз бывают, и учёные это доказали.

Ева закатила глаза и покачала головой, решительно отрицая всё, что говорил Олег.

– …Я ещё подумала, – продолжала Румяна, – связаны ли тропосы с тропосферой? «Тропос» значит «переворот» – переворачивание воздушных масс.

– Так и есть, – согласилась Ева. – Через тропос ты попадаешь в перевёрнутый мир… ну, или как это называется. Это может быть опасно.

– Сказки безопасны, не бойся, глупышка, – снисходительно посмеиваясь, сказал Олег.

– Не знаешь – не болтай, – отрезала Ева и едва слышно произнесла: – Если б не дедушка, родители бы сюда никогда не вернулись.

Олег проводил Еву и Румяну до коттеджей. Кажется, ребята злились друг на друга ещё больше, но хотя бы стали разговаривать. «Так что не зря, всё не зря», – утешала себя учительница.

Возле пристройки Румяна остановилась – она заметила старую корзину для белья, которая лежала возле крыльца, перевёрнутая дном вверх.

– Хм, Фаруза же сказала, её надо выкинуть.

Положив кроссовки на крыльцо, Румяна подняла корзину и тут же с визгом отшвырнула её прочь: под корзиной валялось с полдюжины мёртвых мышей. Парочка совсем засохших.

– Уф… – Когда Румяна немного успокоилась, то подняла корзину и снова накрыла мышей, отвернувшись в сторону, чтобы не видеть трупики. В лесу, за домом, что-то мелькнуло. Она прислушалась. В тишине поскрипывали вязы. На этом фоне слышался невнятный, но различимый шорох со стороны леса.

Румяна застыла на месте: звук приближался, но в уходящей в лес темноте было не различить ничего, кроме чёрных силуэтов деревьев. Из-за ближайшего вяза выглянула косматая голова. Румяна выдохнула: это всего лишь Граммофон.

– Как вы меня напугали! – вырвалось у неё.

Граммофон скорчил страшную гримасу и беззвучно рассмеялся. Вдруг замер – увидел кроссовки, которые лежали на крыльце.

– О! Это, скорее всего, для вас! – И она протянула обувь Граммофону. – Это Древосапиенс вам передал… передало. – В замешательстве Румяна замолчала.

– Башмаки, башмаки… – Голос у Граммофона был довольный. Он сел на перевёрнутую корзину, снял свои разваливающиеся штиблеты и надел яркие кроссовки. – Мои башмаки. А твои где?

– Мои? – Румяна посмотрела на свою обувь.

– Другие, правильные!

Румяна поняла, что он говорил о её любимых башмаках с закрученными носами.

– Я их редко ношу, – сказала она.

– Он тебя под башмаком держит, – уверенно произнёс Граммофон.

– Кто?

– Держит, держит… под башмаком.

Повисла пауза. Граммофон с удовлетворением разглядывал новую обувь, поворачивая ступни в разные стороны. Румяна сказала тихо:

– Я знаю вашу историю. Мне так жаль!

– Не суди, пока не пройдёшь в моих башмаках, – заметил Граммофон, встал и поковылял в Навьин лес.

Скоро шорох удаляющихся шагов стих.

Вернувшись в дом, Румяна первым делом пошла к альбому и вытащила фотографию, которую убрала туда Фаруза, – ту, где молодой человек с женой и двумя дочерями, – и засунула её в сумочку, которую всегда носила с собой. Она решила, что обязательно отдаст снимок Граммофону, когда встретит его… если встретит.

Уже поздним вечером раздался стук в дверь.

– Что-то Валерьян Вольтерович совсем совесть потерял. Ещё бы за полночь пришёл, – ворчала Фаруза, открывая дверь.

На пороге стоял сосед, художник Тузичкин, с плоской широкой коробкой в руках.

– Румянушка, это, похоже, к тебе.

Румяна выглянула в коридор. Коробка была как от пиццы, но оформитель Тузичкин на доставщика не был похож.

– Простите, – промямлил вошедший. – Я так поздно, простите…

– Заходите, видите, мы ещё не спим. Что-то с Евой?

– Нет-нет, всё хорошо. Я просто… Ева сказала, вам нужна карта. И я… в благодарность. Вы так много для Евочки… – Тузичкин совсем запутался в словах и продолжал стоять в коридоре, прижимая к груди коробку как родную.

Румяна ждала. Тузичкин, видимо, не собирался расставаться с коробкой. Благодарности в его глазах было столько, что казалось, она вот-вот выплеснется прямо на учительницу.

– Так, – нарушила молчание Фаруза. – Думаю, пора расходиться. Всем спокойной ночи!

– Да, да. Я пошёл. Спасибо. – И Тузичкин стал было пятиться, но вдруг заметил в руках коробку и, будто обжигаясь, оттолкнул её от себя прямо в Румяну и, пробормотав «Спасибо» и «Простите», исчез в темноте.

В коробке оказалась карта местных окрестностей, в середине которых закручивался улиткой легко узнаваемый Кедров. От центра – Площади Романтиков лучами расходились радиальные улицы, скреплённые надёжными трамвайными кольцами. Проспект Романтиков осью пересекал круглый Кедров Колок. В правом верхнем углу старинным шрифтом было выведено от руки: «Кружало позовёт – чертёж оживёт».