Румяна проснулась и тут же снова зажмурилась: сквозь незадёрнутые шторы на кровать падали утренние лучи.
«Кружало позовёт – чертёж оживёт». Не спицы это, а кружало!
Румяна вскочила с постели и побежала на кухню. Фарузы уже не было, судя по звукам, долетавшим со двора, домработница разговаривала с Евой.
На столе стояла тарелка с горкой сырников и открытая банка сгущёнки. Перед сгущёнкой Румяна устоять не могла. Схватив сырник, она макнула его в банку.
– Ай!
Сырник жёг пальцы, половинка отломилась и ушла на дно.
– От Фарузы мне прилетит, – сказала себе Румяна. Безвременно утонувшая в банке сгущёнки половинка сырника – нокаут Фарузиной аккуратности. Наскоро облизав пальцы и оставив сладкие следы на идеально выглаженном полотенце, Румяна побежала во двор, накидывая на лету курточку.
Ева держала корзину, пока домработница, предварительно разглаживая на себе, развешивала постельное бельё.
– «Кружало позовёт – чертёж оживёт!» – выпалила Румяна, вылетая с крыльца в развевающейся ночной сорочке. – Если кружало позовёт… Не спицы, а кружало!
– Что за кружало? – тут же спросила Ева.
– Ну как же ты не знаешь? У вас в школе что, нет кружал?
Ева перевела взгляд на домработницу, которая, прищурившись, смотрела на Румяну.
– Циркуль это называется, – сказала Фаруза. – Но ты можешь объяснить толком, в чём дело?
– Сегодня мне приснился сон. – Румяна принялась ходить туда-сюда вдоль развешанных пододеяльников. – Там у мальчика были такие же спицы. Ну, которые мне Ампиров отдал. И во сне мальчик водил спицами по чертежу, и – представьте! – чертёж оживал!
– По какому чертежу? – спросила сбитая с толку Ева. – Архитектурному?
– По карте, – снова ответила за Румяну Фаруза, недовольно покачав головой. – Опять наша Румянушка чудит… Как привидится что-то во сне – начинаются чудеса!
– Да-да, карта, точно! – Смутившись, Румяна поспешила исправиться: стыдно учителю географии забыть слово «карта».
Фаруза взяла корзину у Евы и сказала, слегка подталкивая её к дорожке, ведущей к соседнему дому:
– Евочка, спасибо за помощь, иди-ка домой!
А сама укоризненно смотрела на раскрасневшуюся Румяну, волосы которой, неприручённые ещё с утра Фарузой, торчали вверх спутанной копной.
– Фаруза, у меня теперь есть мечта: мне нужен чертёж… Карта. – Румяна помахала Еве.
– В библиотеке их немало, Румянушка, пойдём домой, – говорила Фаруза ласково и вкрадчиво, как говорят с умалишёнными.
Собрав стопку атласов, Румяна вывалила их на кухонный стол. Открыв первую попавшуюся физическую карту мира на развороте старого атласа, Румяна поставила на неё спицы так, как ставил во сне красивый мальчик – Горька. «Какое хорошее имя – Горислав», – вдруг подумалось ей. Тряхнула косичками, которые ей уже заплела Фаруза, и сосредоточилась на деле.
Фаруза с недоверием наблюдала за странными манипуляциями, и тут у неё на глазах карта стала… оживать. Горы, которые оказывались между «ножками» новоявленного циркуля, вдруг выросли, на них зеленели хвойные леса, или искрились снежные шапки, или обрушивался в озеро водопад… Румяна оживляла то города, то шторм в океане, то песчаные бури. Зрелище завораживало. Фарузин голос нарушил тишину так резко, что Румяна подскочила:
– Так вот почему ты последнее время всё молчишь и молчишь. Шпионка-иллюзионистка. Говоришь, тебе эти спицы Вилли Винсентович отдал? А он знает, что эти штучки вытворяют?
– Нет-нет, – поспешно сказал Румяна, – ему об этом знать не нужно! Он прятал от меня и спицы, и очки, понимаешь? Он их снова заберёт.
– Зачем?
– Говорит: опасные предметы. Он специально у меня их забрал. А тот, клетчатый, велел вернуть.
– Кто-о?
– Винир Виленович его Киником называл.
Фаруза пробормотала нечто невнятное – судя по выражению лица, она об этом неизвестном Кинике была не лучшего мнения.
– И о чём вы там говорили? – спросила Фаруза небрежно, но глазами-агатами пытаясь насквозь просветить Румяну.
– Мы – ни о чём, а вот они упоминали какие-то тропосы…
Тут Фаруза будто подскочила и ударила кулаком в ладошку.
– Ну, раз так… – протянула она, заматывая слегка сбившийся полосатый платок на голове. У неё было такое выражение лица, будто она обдумывает, говорить или нет. Наконец решилась: – Покажу тебе кое-что.
Фаруза ушла в дом академика, и её довольно долго не было. Вернулась она сердитая:
– «Уберёшь подальше – возьмёшь поближе», но это не про нашего Анатолия Михайловича. Вот куда он задевал этот альбом?!
Румяна увлеклась, продолжая водить циркулем-кружалом по карте и увеличивая какой-то остров в тёплом море. Вдруг она отбросила циркуль и взвизгнула:
– Пауки!
– У нас нет пауков, – уверенно произнесла Фаруза.
– Не у нас, а на этом острове. Всё в паутине! – Побледневшая Румяна выглядела несчастной.
– Вот что бывает, если не делать вовремя уборку. – Фаруза деловито сложила атласы. – Больше никаких пауков. Отнесу книги в библиотеку. Там и альбом поищу.
– Что за альбом?
– Книга с фотографиями, горе ты моё, – покачала головой Фаруза. И на всякий случай добавила: – С чёрно-белыми картинками.
Румяна вдруг вспомнила что-то и принесла книгу в плюшевой обложке.
– Откуда у тебя? – Фаруза смерила Румяну подозрительным взглядом. Полистав альбом, ткнула в одну из фотографий: – Смотри. Узнаёшь кого-то?
– Н-нет, – неуверенно сказала Румяна.
С фотографии на неё глядели четверо незнакомцев. Впрочем, один очень походил на профессора Троппа. А у другого был такой взгляд…
– И что, даже Барокко не узнала? – спросила Фаруза.
– Узнала, – был тихий ответ.
– Он так зыркать стал как раз в то время. Вернулся из путешествия – как подменили его. Связался там с каким-то орденом, всё тёмные дела. До этого нормальный парень был. Ему здесь лет тридцать. Единственное фото, где они все вместе.
– Кто – они?
– Вот мой Анатолий Михайлович, а это – профессор Тропп. Они с моим хозяином лучшие друзья были.
– А это кто? – Румяна указала на пристроившегося с краю худощавого человека. Взгляд из-под густых бровей тоже показался знакомым.
– Это наш Граммофон, бедняжечка, – вздохнула Фаруза, проведя пальцем по изображению. – За год до трагедии. Печально смотреть на старые фотографии. Там люди ещё не знают, что их ждёт. А ты смотришь – и всё уже знаешь… Невыразимо грустно…
Фаруза с силой захлопнула альбом. Оттуда выпала фотография – молодой мужчина с женщиной и двумя маленькими девочками. Фаруза схватила фотографию и спрятала её обратно в альбом.
– Получается, они все дружили? – спросила Румяна.
У неё не укладывалось в голове, что Барокко мог общаться с тем, кого сейчас называют Граммофоном. По представлениям директора о социальной иерархии городской сумасшедший должен был находиться где-то в подвале его стройной системы.
– Да какой там! – Фаруза уже переключилась с переживаний на полезную деятельность и гремела посудой. – Барокко сроду с ними не дружил. Внезапно попал в их тёплую компанию, а потом так же внезапно исчез.
– Значит, о тропосах знают Ампиров, тот клетчатый и ещё эти четверо? – Румяна подошла к Фарузе и стала помогать развешивать на крючках вымытые чашки.
– Ты да я да мы с тобой, – пропела Фаруза. – Вот тебе и секрет, который знает так много народу.
– Почему тропосы – это секрет? – спросила Румяна.
– Ладно, хватит разговоры разговаривать, – свернула Фаруза с темы. – Сходила бы в гимназию узнать, берут тебя или нет. А я пока обедом займусь. Песней-то коня не накормишь.
Здание гимназии разительно отличалось от подчёркнуто современного и яркого лицея. Главный вход украшал портик[15] с пятью колоннами, делавший её похожей на театр. Капители[16] придавали школе нарядный вид. Светло-жёлтое трёхэтажное здание с белыми колоннами выделялось изящным украшением на фоне демократично-незамысловатых построек Кедрова, похожих друг на друга, как типографские оттиски.
Стены холла первого этажа были художественно расписаны – будто попадаешь в лес. Кедровый, разумеется. Между деревьями висел плакат, стилизованный под древний свиток: «На низу кедра шишка не живёт». «Надо же, и здесь эти плакаты! Неужели кто-то из учеников это читает?» – думала Румяна.
Она поднялась в приёмную, на двери которой значилось: «Е. Г. Миллер, директор», и сказала секретарю, что она новая учительница. Её тут же отправили к завучам.
Завучей в гимназии было два. В просторном кабинете с лепным потолком друг напротив друга восседали две дамы. Не успела Румяна окрестить завучей «толстый и тонкий», как новая догадка заскочила ей в голову: ходули и колобок! Неужели фарс Барокко прошёлся ещё и по внешнему виду завучей? Определённо, намёк был именно на них, потому что одна из них тут же подкатилась к Румяне самым настоящим колобком:
– Избушечки мои, погремушечки! Дорогая, это вы – Румяна Игоревна? Мне Анечка Георгиевна о вас говорила. Неужели выручите нас? Как я рада! Анечка Георгиевна говорила, вы хоть и недавно работаете, а уже успехи есть…
– Почему из лицея ушли? – раздался строгий голос справа.
Румяна подошла ко второй женщине и подала ей руку:
– Здравствуйте. Не сошлись с директором в одном педагогическом вопросе, – сказала она просто.
Завучи многозначительно переглянулись.
– Евгения Глебовна Миллер, – сказала строгая дама, пожимая руку и привставая. Длинная, худая, как багет из булочной. – Учитель математики. Исполняю обязанности директора в его отсутствие.
– Мальчики-с-пальчики! «В его отсутствие»! Да ваш брат всё время отсутствует! – фыркнула вторая завуч и обратилась к гостье: – Надеюсь, мы с вами сработаемся. Мария Александровна Колобкова, учитель биологии. – Она потрясла Румяну за руку так энергично, что рыжая причёска её заколыхалась.
– Говорят, вам можно поручать даже самые сложные классы. – Глаза Евгении Глебовны смотрели изучающе.
Румяне казалось, завуч для себя уже решила, что новая учительница не справится. Действительно, это какую же надо иметь наглость, чтобы спорить с директором о педагогических вопросах!
Не дав Румяне ответить, в разговор вступила другая завуч:
– Разбойнички-покойнички! У нас ведь как раз есть такой класс. – Мария Александровна всплеснула руками. – Восьмой «А». Как думаете, Евгеничка Глебовна, попробуем? Сколько дети уже могут без географии сидеть. Да и дисциплина в классе… Вы же готовы взять классное руководство? – вдруг испуганно обратилась она к Румяне.
– Если нужно, я готова, конечно.
– Ох… – Мария Александровна от радости разулыбалась и взяла чайник. – Ну, бабушки-я́гушки, давайте теперь чайку, а? Евгеничка Глебовна, хотите чаю?
Евгения Глебовна строго посмотрела на Колобкову и сказала Румяне:
– Вы готовы выйти после каникул? От первой четверти осталось всего два дня. Чем скорее вы приступите, тем легче будет наверстать программу.
– Значит, можно считать, что меня приняли?
– Можно, – сухо сказала Евгения Глебовна.
Румяна засобиралась, и Мария Александровна растерянно махнула ей рукой, держа в другой чайник, который так и не пригодился.
Прикрывая массивную дверь кабинета, Румяна невольно услышала голос Колобковой:
– Вот вечно ты так, Евгения Глебовна. Человека выставила. Пообщались бы. Такая милая девочка!
– Старовата она для девочки, – сухо заметила Евгения Глебовна.
– Нет, всё-таки милая девочка, к тому же из наших!
– Из ваших?
– Из рыжих. Значит, человек надёжный!..
Тут Румяна поняла, что подслушивает чужой разговор, отшатнулась от двери и побрела по коридору, размышляя.
«Старовата? Я – старовата? Это я-то?» Перед выходом она остановилась у зеркала, долго придирчиво разглядывала себя. Наконец пригладила косички (которые тотчас закрутились обратно вверх), показала себе язык и выбежала из гимназии.