1

Бархатно-алый занавес был открыт. Подхваченный лентами, он обрамлял проём, открывавший бо́льшую часть сцены. За увитой искусственным плющом аркой распахивался идиллический пейзаж. Достаточно искусные для школьной постановки декорации переносили зрителей в золотой век Античности. В глубине слева виднелись четыре колонны, стоявшие вогнутым полукругом. Справа – довольно правдоподобно выполненная скала с цепями. Скала зловеще подсвечивалась красным; между колоннами, наоборот, струился мягкий, будто солнечный свет.

Румяна с интересом разглядывала будущее место театрального действа. С первого ряда она легко могла рассмотреть мельчайшие подробности. Например, цепи были настоящие: кто-то из учеников, пробегая по сцене, задел скалу, и Румяна услышала звяканье металла. Она скорее почувствовала, чем заметила боковым зрением, что кое-кто тяжело опустился в кресло справа от неё.

– Вы любите театр, деточка? – произнёс мягкий голос, который она тотчас узнала. И правда: пухлые ручки Петра Ильича Чайкина уже легли на подлокотники.

– Как вам сказать… – вымолвила Румяна, смущённая вопросом: в театре она не была ни разу.

– Запомните, деточка, – музыкальные ручки завуча тут же взлетели вверх, – попасть на нашу школьную постановку – настоящее везение!

– Очень красиво, – согласилась Румяна. – Вы знаете, что будут показывать?

Чайкин тихо рассмеялся:

– Тема у нашего Барокко всегда одна и та же: противостояние лицея и гимназии.

– Почему? – невольно вырвалось у Румяны.

– Наш глубокоуважаемый директор убеждён, что так мы мотивируем соревновательный дух учеников.

– Не скучно из года в год смотреть одно и то же?

– Вовсе нет! Гений Барокко каждый раз придумывает новую аллегорию для выражения своей идеи. В этот раз мы сподобимся созерцать Античность в стиле барокко. Символы и эмблемы! – Учитель музыки кивнул на сцену, по которой туда и сюда сновали реквизиторы, неся то огромный ком светлой ткани, то какие-то палки, похожие на ходули, то завитые парики.

– Деточка, вы сведущи в мифологии? – осведомился Чайкин, озираясь.

Зал быстро наполнялся людьми. По углам дежурили «любимчики Барокко». Рассадка зрителей представляла собой типичную картину социального неравенства в исполнении директора лицея. Первый ряд – для важных гостей – представителей администрации, научного сообщества и уважаемых родителей. Среди избранных местного общества Румяна заметила папу Мити Лосева, который на собраниях настаивал на исключении непослушной четвёрки из её класса. Заметив учительницу, Лосев равнодушно отвернулся.

На следующем ряду сидели те ученики, кому посчастливилось участвовать в предыдущих постановках директора, – ещё один способ выделить самых преданных, а простых смертных отправить на галёрку. Учителя размещались лишь на третьем ряду. Правда, Румяну директор лично усадил на почётное место в первом. Учителя, рассаживаясь за спинами более привилегированных зрителей, поглядывали на Румяну с неприязнью. Чайкин же выжидающе смотрел на неё – ах да, он же задал вопрос!

– …В мифологии? Не очень, честно говоря, – пробормотала Румяна.

– Тогда я буду вам объяснять! – сказал Чайкин, потирая руки, будто только этого и ждал.

Освещение в зале приглушили, а на сцене, наоборот, стало светлее. Одетые в подобие античных хитонов мальчик и девочка зачитывали вступление. Длинные волосы девочки были убраны в высокую причёску, украшенную лентами. Мальчик на вытянутой руке держал свиток так, чтобы девочка тоже могла читать.

– Древние считали, – разносился по залу усиленный микрофоном голос девочки, – что остроумие подобно Нилу, берега которого известны, а источник – нет. Мы же можем смело назвать источник сегодняшнего мероприятия. Это – наш бессменный автор, всеми любимый директор Илья Петрович Барокко!

Зал потонул в аплодисментах, а Барокко, выйдя из-за кулис, скромно поклонился.

– Метафоры, которые вы сегодня увидите, – звонко подхватил мальчик, – это изображения нашей жизни, которую мы все хорошо знаем…

Дети что-то говорили – ткали словесное плетение, причудливое, декоративное, как восточный узор. Слова опутывали, закручивались вьющимися стеблями, красовались бутонами, раскрывались броскими цветочными чашами и не давали опомниться. У Румяны слегка кружилась голова от обилия непонятных слов. Оглянувшись, она заметила, что окружающие внимают витиеватым речам с серьёзным и благодарным видом.

– …которое называется «Эпикур и Прометей», – закончила речь девочка.

В зале раздались приветственные аплодисменты, ведущие удалились. На сцене появились двое. Тот, что слева, восседал или, точнее, возлежал на ступенях античного храма. Возлежавшему тучному мальчику в кудрявом парике явно засунули подушку под хитон – так сильно выпирал «живот». Румяна не знала, кто это, но он точно не далёк был от того, чтобы служить наглядным примером обжорства. Поза, выражение лица и весь его вид кричали о том, что это – комический персонаж, которого предстоит высмеять.

В какой момент появился на сцене герой справа, Румяна не заметила. Прикованный к скале юный атлет был полной противоположностью персонажа слева. Похоже, страдающий красавец исполнял роль положительного героя. Румяна засмотрелась на эту часть сцены: подсвеченный красным юноша в цепях выглядел необычно. Даже без слов он воплощал идею борьбы за правду, и вот герой заговорил нараспев:

– Тут наш несравненный директор дал маху, – громко шептал завуч. – Для античной драмы больше бы подошёл ямб. А он изволил писать гекзаметром – как эпос…

– Почему герой прикован? – спросила Румяна.

– Это ж Прометей, деточка! Он похитил огонь у Зевса, вот, видите, страдает теперь. Зато людям как помог!

– У Зевса?..

– Высшее божество у греков. Вы правда не знаете, кто такой Зевс, или притворяетесь?

– Огонь – это знания?

– Как вы догадливы, – с легкой насмешкой произнёс Чайкин, скосив взгляд на учительницу.

– А тот, второй тогда кто? – Румяна указала влево. – Противник знаний?

Чайкин зашептал Румяне прямо в ухо, так что ей стало щекотно, а её непослушные косички подпрыгнули вверх:

– Эпикур, основатель учения о наслаждении земными благами. Видите, как он уныло возлежит на ступенях храма науки!

– Храма науки? – удивилась Румяна.

– Вы забыли наш сюжет? Спектакль посвящён противостоянию двух школ… – шептал завуч.

Толстяк у колоннады тем временем декламировал, протянув правую руку к зрителям:

– Так колонны – это гимназия, получается? – тихо спросила Румяна, вспоминая, что здание гимназии действительно украшено колоннами. Она не ожидала, что «противостояние школ» выразится в таком неприкрытом издевательстве.

– И колонны, и сам Эпикур, – закивал Чайкин, улыбаясь. – А вот и музы, служительницы Эпикура. – И он кивнул на сцену.

Справа и слева от «храма науки», где возлежал Эпикур, появились два персонажа – музы. Одна девица на ходулях, вторая обмотана таким толстым слоем тряпок, что была похожа на колобок. Музы так же высокопарно, как Эпикур, представились залу и закружились в каком-то комичном танце: они то и дело спотыкались, наваливались то друг на друга, то на толстяка в парике. Игрища муз должны были смешить – зал и смеялся в нужных местах, но Румяне зрелище казалось настолько неуместным, нелепым, что она удивлялась: неужели никто, кроме неё, этого не замечает? Вот одна из муз спрыгнула с ходулей и оперлась на них, как на костыли. Исполнив свой танец, девушки-музы неподвижно встали перед Эпикуром, который обратился к ним с речью:

– Видите ли вы, деточка, тонкую игру слов? – снова зашептал Чайкин. – Ходули и истина. Колобок и сказки… Наш директор любит такое!

– Почему именно истины и сказки?

– Гимназия, знаете ли, сопротивляется внедрению технологий, плетётся в хвосте, держится за традиции. Именно это обыгрывается в спектакле.

– Что плохого в традициях? – спросила Румяна.

– «Ничего слишком», как говаривал Солон, один из семи мудрецов, – произнёс Чайкин.

Музы Эпикура отправились в путешествие – они блуждали по сцене, преодолевая разные возникавшие препятствия, и делали это так неловко, что зал то и дело взрывался хохотом, а Румяна продолжала недоумевать: как можно предлагать детям играть в такой безвкусной постановке?

Наконец музы приблизились к закованному в цепи герою. Та, что на ходулях, вдруг вскинула невесть откуда взявшееся копьё и ткнула им в Прометея, засунув копьё дальше, за кулисы. Зрители увидели, что на копье что-то повисло, и зааплодировали, а Прометей очень натурально изобразил страдания – ведь только что у него вынули печень. Муза-колобок не отставала и лихо «вытащила» у страдальца сердце – красный клубок, обмотанный лампочками, который светился в её ладонях. Кровожадно окинув зрителей злобным взглядом, она вцепилась в «сердце» зубами – и все увидели огромные накладные вампирские клыки. Несколько учеников с задних рядов одобрительно засвистели при виде клыков.

– Грызущая сердце – эмблема зависти! Хороша находка, а? Каждому известно, как гимназия завидует успехам лицея, – довольно рассевшись в кресле, комментировал Чайкин.

Зазвучали струнные аккорды и трели флейты, из-за кулис показалась вереница одетых в длинные белые туники девочек, которые исполнили танец, кружась вокруг высокой девушки в центре. Она воздела руки к потолку и, выразительно взглянув на Прометея, певуче произнесла:

С этими словами они окружили муз Эпикура, и началось затянутое на долгих десять минут противостояние сил «добра» и «зла». Когда защитницы Прометея забрали у муз сердце и печень и поспешили к своему герою, Румяна облегчённо вздохнула: близился финал. Пока девушки танцевали, перед скалой, загораживая Прометея, образовалось картонное облако. Из-за облака выглядывала девушка – её было видно по пояс. Тело девушки переливалось нежными оттенками от пудры, которой она была обсыпана, волосы рыжего парика закрывали плечи и руки. Густо нарумяненные щёки контрастировали с её общим бледным видом и казались неуместными… Румяна пригляделась и узнала за алыми пятнами на щеках племянницу директора. Встретившись взглядом с учительницей, София подмигнула ей. К разрумяненной приблизились девушки в белом, на лице Софии изобразился ужас, и она замахнулась на них хищным жестом. Но вот девушки отодвинули облако, а за ним оказался русалочий хвост! Девушки потащили русалку прочь от Прометея. Заламывая руки и «сопротивляясь» танцовщицам, София-русалка стала удаляться, мелко переставляя ноги, стянутые узким блестящим хвостом.

– Деточка… – вдруг прошептал над ухом завуч, о котором Румяна успела забыть. Она увязла в созерцании этого лубочного сюжета и не сразу повернулась к Чайкину, который обращался к ней. – Половинчатые чудища всегда считались особенно страшными, – озвучивал Чайкин свои размышления. – Вам не кажется, что это очень проницательно? Страшнее всех тот, кто прикидывается своим. Например, наполовину птицы, наполовину женщины увлекали смертельным пением, а русалки… они очень жестоко обращались с доверившимися им мужчинами.

– Подходящая роль для Софии, – не удержалась от замечания Румяна. – Но меня удивило, что племянница директора выбрала отрицательного персонажа.

– По мне, так выбор девочки очевиден, – сказал Чайкин, внимательно глядя на учительницу. – Насколько я осведомлён, конфликт у неё именно с вами.

– А при чём тут я? – Румяна удивилась и уставилась на сцену.

София-русалка уже почти исчезла за кулисами, бросив на учительницу в первом ряду прощальную усмешку. Русалка удалилась, а перед глазами Румяны так и стояли её разрумяненные щёки. Пока зал шумел аплодисментами, до Румяны наконец дошло.

– Русалка – это я? – Она спросила это громко, в надежде перекричать шум оваций, но именно в это мгновение зал затих, и её вопрос прозвучал в почти полной тишине.

Зрители засмеялись.

Испуганно оглянувшись, Румяна поняла: так и есть. Десятки смеющихся глаз смотрели на неё; единицы – с жалостью, многие – с неприкрытой усмешкой, а папа Мити Лосева – даже с брезгливостью.

– Увы, деточка, – тихо произнёс Чайкин. – Это было сказано на языке искусства, и большинство из сидящих в зале его понимают. Кстати, русалку в сценарий добавили совсем недавно…

Румяна обречённо смотрела на сцену, где разворачивались финальные события: девушки в белых одеяниях, стоя на коленях, протягивали Прометею сердце и печень, а он, драматично разорвав цепи, быстрым движением прицепился к двум крючкам на канатах, спустившихся сверху, и вот – он летит над сценой, а в руке полыхает факел с электрическим огнём. Зрелищно, неожиданно, триумфально. Эпикур картинно валился со ступенек, а его музы, теряя ходули и разматывая одежды, убегали, открыв рот и округлив глаза, как маски античного театра. Зал довольно аплодировал, выкрикивая «Браво!», а Румяну прожигал взгляд тёмных глаз: Барокко следил за учительницей из-за бархатного занавеса, наслаждаясь её смущением и разочарованием.

В этот момент нервного напряжения перед Румяной возник образ – лицо мальчика с глазами цвета морской волны. Лицо кривлялось, дурачилось и вдруг показало Румяне язык. Она где-то видела его, точно! Мимолётный привет из забытого прошлого? Взглянув на Барокко, Румяна изумилась: он наслаждался победой! Был в восторге от её унижения! А она, она… Она поймала его взгляд, сощурилась и… показала ему язык. И тут же не смогла удержаться от смеха – как вытянулось у него лицо, как он остолбенел! Не желая больше присутствовать на этом фарсе, Румяна решительно поднялась и, гордо подняв подбородок, покинула зал. Тёмно-рыжие косички плавно колыхались, то замедляясь, то подпрыгивая, – словом, жили своей жизнью.

В коридоре её догнал запыхавшийся завуч:

– Что ж вы так быстро умчались, деточка?! – Чайкин поправил сбитый вбок галстук, одёрнул пиджак и перешёл на привычный «музыкальный» шаг. – Я надеялся на обмен впечатлениями… Как вам образы, как мифология?

– Слишком грубо. На мой взгляд.

– О, я бы так не сказал… Наоборот, утончённость…

Пётр Ильич стал активно жестикулировать, пытаясь подсветить свою мысль, но Румяна не дала ему договорить:

– Директор делает из всех вас, – она обвела пространство неопределённым жестом, – из детей, учителей – общество зрелищ. Наведённая красота пуста внутри, поэтому всё выглядит отталкивающе.

Чайкин остановился, склонил голову набок и внимательно посмотрел на собеседницу:

– В вас говорит обида или вы просто много книжек читали? У меня тоже был такой знакомец – проглотил сотни томов!

– Надо же, сколько труда…

– Я имею в виду, что он продал свою библиотеку, чтобы было на что купить поесть. – И Чайкин, засмеявшись своей шутке, потанцевал восвояси.

2

После спектакля большинство учителей поглядывало на Румяну с сочувствием, которое ей успело надоесть, как снег в марте. Но она старалась не думать ни об одиозном директоре, ни о его племяннице и мечтала подольше с ними не встречаться. Между уроками она предавалась размышлениям. Вот и сейчас, когда она брела по школе в поисках Анны Георгиевны, мысли теснились, обгоняли друг друга, появляясь сначала как ощущение, которое обретало плоть через слова. Румяна думала о странном спектакле. Тропп был прав! Во всём, что делает Барокко, нет ничего, кроме него самого. Если б он мог, поставил бы по всему лицею памятники самому себе. Игра в его исполнении тоже теряет свой первоначальный смысл – узнать мир и себя в нём – и становится лишь поводом высказывания о себе любимом. Может быть, об этом и был спор профессора и директора? Поэтому Тропп не хочет, чтобы Барокко получил спицы. Для директора волшебство, заключённое в них, важно не само по себе, а лишь как средство для достижения личного могущества?

Румяна дошла до третьего этажа и в задумчивости повернула в сторону лабораторий. А ведь Тропп называл спицу другим словом – «сказ-перо». Что-то сказочное! Румяне снилась сказка? Может быть, она когда-то её читала и вот вспомнила во сне?..

Вдруг какой-то шум отвлёк её от размышлений.

В углу, куда она забрела, шла драка. Это место, глухой закуток возле химической лаборатории, прямо притягивало искателей приключений со всей школы. «На низу кедра шишка не живёт» – призывающий учеников к трудолюбию на каждом этаже, здесь этот плакат имел самый потрёпанный вид.

Дрались незнакомые ребята, но Румяна влетела в самую сердцевину боя и пыталась растащить мальчишек. Внизу, под широкими спинами старших, ей показалось, мелькнула голова кого-то, кто был явно младше их. Внезапно, хотя и ожидаемо, учитывая, куда она полезла, Румяне в скулу прилетел чей-то кулак, и она от боли села на пол, хватая по пути того младшего, которого хотела защитить. Заметив новое действующее лицо, драчуны разом остановились. Двое тут же убежали, но двое остались и с вызывающим видом глядели на училку. Несколько секунд все задыхаясь смотрели друг на друга, не решаясь произнести ни слова. Наконец изрядно потрёпанный пострадавший – а он действительно выглядел младше остальных – вырвался из руки Румяны, встал, поправляя одежду, и заявил:

– Ну, я пошёл.

– Эй! – вдруг пришла в себя Румяна и тоже встала. – Погоди! За что они тебя били?

– Ни за что. Они меня не били.

– Что-о? Ты посмотри на себя, весь помятый!

– Я просто упал. До свидания. – И малец убежал.

– За что вы били ребёнка? – Обращаясь к старшеклассникам, Румяна потрогала щёку: под глазом ныло и горело. «Будет синяк. Ну, Румяна, ты даёшь».

– Он наш одноклассник, – ухмыляясь, ответил один.

– И он сам виноват, – вставил второй, пониже ростом.

– Как это – одноклассник? – Румяна решительно ничего не понимала.

– Да ботан просто, экстерном перешагнул два класса. И он всех сдаёт. Стукач! Так что всё честно…

– Четверо на одного – по-вашему, честно?

Тут второй хотел что-то сказать, но его прервал голос смотрителя мёртвых зверюшек:

– Румяна Игоревна, кажется, это не ваши ученики?

– Да, но здесь была драка…

– Это не ваши ученики, – медленно проговаривая слова, повторил директор. – А я вас ищу по всей школе. Нам нужно поговорить.

Она отряхнула потрёпанную в драке одежду и зашагала вслед за директором. Сегодня на ней был «Сарафан 3.0» – третья версия сшитого Фарузой наряда – вызывающе зелёный, с очень пышной юбкой. Румяне он нравился больше двух предыдущих, и она очень просила Фарузу остановиться на нём.

В кабинете директора лисичка всё так же скалилась на скунса. Ворон сверкал глазом с верхней полки.

– Румяна Игоревна, – холодно произнёс хозяин кабинета, – в седьмом «В» большие проблемы. И в результате вашей некомпетентности мы вынуждены расстаться с четырьмя учениками.

Такого поворота Румяна не ожидала.

– Илья… Петрович… – выдохнула она. – На собраниях многие родители рассказывают, что с детьми стало легче общаться. Даже по оценкам видно, что класс меняется. Дети стали более дружными, да вы сами у них спросите!..

– Я ничего не спрашиваю у детей. Я пообщался с родительским комитетом класса. Вы имеете право проводить собрания один раз в четверть. Вы их за полтора месяца провели четыре раза. Это нарушение правил внутреннего распорядка.

– Имею право, если есть экстренная необходимость. В классе было чепэ! – Румяна еле сдерживалась, чтобы избавить лисичку от соседства с вонючим зверьком, запустив скунса прямо в наглую физиономию директора.

– Такой необходимости не было.

– Такая необходимость была! – Румяна упёрлась руками в стол, нависая с противоположной стороны от директора. Их взгляды схлестнулись. – Вы не в курсе жизни класса. А я, как классный руководитель…

– А вы, как классный руководитель, сейчас подпишете характеристики на тех, кого мы сегодня исключаем из лицея.

– Я ничего подписывать не буду, – заявила Румяна. – Я против исключения детей. С ними ведётся работа!

Илья Петрович положил перед Румяной какую-то бумагу:

– Это коллективное письмо с просьбой исключить нарушителей дисциплины. Инициировано одним папой…

– Уж не Мити ли Лосева? – вдруг сообразила Румяна.

– …И подписано большинством родителей, – продолжал Илья Петрович, смакуя унижение учительницы. – В случае вашего отказа – классное руководство с вас снимается. И ваша подпись больше не понадобится.

Директор смотрел на неё так же, как и во время спектакля из-за кулис. Казалось, устраивать учительнице разнос – его любимая роль. Румяна молчала, только ноздри трепетали от едва сдерживаемой ярости, и в тот момент, когда решила уходить, она услышала:

– Румяна Игоревна, я имел достаточно времени убедиться, что вы не соответствуете образу педагога – ни внутренне, ни… внешне. – И он криво усмехнулся, уставившись на фингал, синевой растекавшийся по щеке. – Боюсь, даже ваш новый… эм-м… сарафан не спасёт вас.

Тут пришла очередь Румяны вспылить:

– Вам наконец понравилось моё платье? Цвет – «древесный питон». В террариуме становится агрессивным. Так что лучше ему жить в лесу, на воле! – отчеканила она и вышла вон.

3

Барокко уволил несносную учительницу, но она не выходила у него из головы. Было много тревожных намёков, полутонов, недосказанностей, которые беспокоили его. Как она появилась у Троппа и спросила о сказ-перьях, как её не увидел монокль, как она вела себя в лицее – просто за гранью нормальности. Это при том, что она, если верить школьным слухам, неплохо справлялась с детьми. Кроме влиятельного папы Лосева, остальные родители отзывались о ней тепло, даже горячо… Что и говорить, горячо – это про Румяну. И всё же она ему мешала! В его системе всё должно быть на своём месте, но эта помощница Ампирова путалась в его лицее, запутала его самого, заморочила своими выходками. И директор решил отправиться к тому, кто знал о Румяне больше всех.

К Ампирову он относился покровительственно – ведь именно Барокко обеспечил того всем: жильём, работой, карьерой… Да что там, даже фамилия начальника методического кабинета – плод фантазии Барокко, связавшей старинное одеяние, в котором когда-то встретил незнакомца, с именем, под которым тот и стал известен в Кедрове.

Барокко поднимался по мраморной лестнице районной администрации. В коридоре второго этажа его обогнала эффектная брюнетка, которая обернулась и кокетливо закусила нижнюю губу, окинув директора заинтересованным взглядом. Взгляд вопил о том, как привлекателен незнакомец, как шикарен и костюм, и жилет, как эффектна седая прядь на фоне чёрных как смоль волос. Чашечка кофе у неё в руках едва не съехала с блюдца.

– Потеряете напиток, – заметил Барокко.

Красотка постучалась в кабинет с табличкой «В. В. Ампиров» и, не дождавшись ответа, зашла внутрь. Барокко удивился: до сих пор его протеже не был замечен в обществе ярких дам. Ампиров производил впечатление исполнительного, лояльного зануды без каких-либо увлечений, особых черт – и даже без особых пороков. Кажется, ему вполне сносно работалось в команде с помощницей.

Когда Барокко зашёл в комнату, посетительница пыталась пристроить чашку на стол.

– Я ненавижу кофе, Инга, – устало произнёс Ампиров, привычным жестом потирая виски. С тех пор как его покинула помощница, всё валилось из рук.

– Просто секретарши должны приносить кофе, – хихикнула Инга.

– С каких это пор у тебя появилась секретарша, Ампиров? – громко спросил Барокко, и тут только его заметил хозяин кабинета.

Ампиров встал, обошёл стол и пожал руку гостю.

– Проходи, Барокко. Нету никакой секретарши. – И он покосился на брюнетку. – Выйди вон, Инга!

– А кофе оставь. – Барокко принял из рук Инги блюдце с чашкой и поставил их на стол.

Инга снова прикусила губку и, покачиваясь так, будто ноги у неё были разной длины, вышла из кабинета.

– Хорошенькая, – бросил Барокко, усевшись в кресло напротив.

Хозяин кабинета махнул рукой и с тоской посмотрел на стоявшую рядом пустую стеклянную вазочку. Прежде за мятными леденцами на его столе следила Румяна, а сам он постоянно забывал пополнить запасы. Все карманы он уже опустошил, а те леденцы, что продавали в столовой на первом этаже, годились разве что для обета молчания – намертво склеивали зубы.

– Даже не спросишь, зачем я пришёл? Знаешь ведь, что я терпеть ненавижу ваши ведомственные места.

– Ну и зачем ты пришёл, мой закадычный… благодетель? – Ампирову не нравился этот вальяжный вид и панибратский тон Барокко, но при общении с ним он невольно копировал и вид, и тон. И сам на себя за это злился.

– Вероятно, чтобы отбить у тебя секретаршу. – Барокко вдруг громко расхохотался.

– Ой, да забери её уже, прилипла, как муха на скотч.

– Страдаешь без своей помощницы? – Барокко вдруг перестал смеяться и стал буравить Ампирова своими глазами-колодцами.

– А она теперь не помощница, а учительница, – кисло ответил Ампиров, не желая признавать очевидное. Особенно перед этим снобом Барокко. – Вписалась в твою систему, а, Барокко? Или твои точные часы дали сбой? – Он испытующе посмотрел на гостя, желая прочитать его эмоцию.

– Моя система никогда не даёт сбой. Но твоя шестерёнка потрепала нервы, да. Скажи честно, Ампиров, скучаешь? – доверительно наклонившись и понизив голос, спросил посетитель. – С тех пор как её нет, на тебе и лица нет.

– Тебе какое дело вообще. Ты что, пришёл поговорить о Румяне?

– А если и так?

– Снова какие-то проблемы? Так я только рад буду, если она вернётся. – Ампиров машинально взял ручку и стал выводить узоры на бумаге.

– Всё-таки тоску-уешь без неё, – протянул Барокко.

Но Ампиров не реагировал на эти подначки, чертил что-то.

– Расскажи мне о ней, Ампиров.

Ампиров поднял удивлённые глаза на гостя и тут же отвёл их.

– Ты всё знаешь.

– Да, в деле указано, что она сирота, родители погибли при пожаре, что ты за неё поручился, документы восстановил, на работу пристроил… Но есть что-то ещё. Вот я и хочу выяснить – что. Не люблю, когда в моей картине мира появляются белые пятна.

– Румяна – белое пятно?

– Да, – задумчиво произнёс Барокко. – И ещё ты. Что-то вас двоих объединяет не могу понять. Вот и расскажи мне…

Ампиров машинально потянулся к пустой вазочке. Во рту скопилась такая горечь, что он схватил нетронутый кофе и залпом выпил весь. Стало только хуже – ещё горше, ещё противнее.

– Как вы пьёте эту дрянь? – Ампиров налил воды из графина и опустошил два стакана. Потом снова сел и стал неистово рисовать.

Барокко бросил взгляд на рисунок… Его челюсть обязательно отвисла бы от удивления, но он вовремя взял себя в руки:

– Что это ты такое рисуешь?

На бумаге были нервными линиями, но узнаваемо изображены спицы Румяны – две буквы «з» с зигзагом сверху и полукольцом, переходящим в длинный острый хвостик. Ампиров тут же скомкал рисунок и хотел было выкинуть его, но Барокко перехватил его руку, вырвал комок и аккуратно расправил на столе. Ампиров облизал пересохшие губы и сжал в замок пальцы с такой силой, что костяшки хрустнули.

– Рассказывай, Ампиров. Что ты только что нарисовал?

– Ничего особенного. Спицы Румяны.

«Спицы? Так они их называют… Старик Тропп, выходит, не такой уж сказочник. Но как знаки могли попасть к этой ненормальной? А главное, как мне теперь их получить?» – думал Барокко, мучаясь от непонимания загадки: эти двое, Ампиров и учительница, будто водят его за нос… Его и его монокль!

– Эти штуки, что ты нарисовал, есть у Румяны? – Барокко сделал равнодушное лицо и откинулся на спинку кресла, не переставая буравить приятеля своими невозможными глазами, будто вскрывал черепную коробку, чтобы увидеть спрятанные там мысли.

– Да что ты прицепился к этим спицам?

– Откуда они у неё? – Директор продолжал взламывать систему защиты начальника методического отдела.

– Откуда мне знать? Таскала их всегда с собой. Я их спрятал, но она увидела. Пришлось отдать. Она там что, кого-то заколола у тебя в лицее?

– Ампиров, шутить ты никогда не умел, и не пытайся. У меня она больше не работает, кстати.

«Тут я, конечно, погорячился», – мысленно упрекал себя директор.

– Чем моя послушная и кроткая помощница тебе не угодила?

– Не знаю, о ком ты говоришь. Румяна Нарекаци – ходячая головная боль, даже нет – мигрень. Начинается и никогда не прекращается. Кротости там днём с фонарём не увидишь. Негодная шестерёнка…

– Как же она тебе досадила! – с довольным видом произнёс Ампиров. – Как хорошо. Вернётся назад, и всё будет как прежде.

«Похоже, Ампиров не знает о силе знаков. Значит, они не заодно?» – думал Барокко, а вслух спросил:

– Зачем она тебе? Она же… ненормальная. Любой механизм работает слаженно, когда детали друг к другу подогнаны, когда они одинаковые и ведут себя предсказуемо. Шипы твоей помощницы растут как хотят. Они не в сцепке с другими, понимаешь? Она нигде не приживётся. Необработанный корявый камушек не возьмут для украшения короны.

– Всё, Барокко, я устал от твоих метафор и не до конца понял твою мысль. Румяна тебя восхищает – но она тебе не нужна.

– Поведение дикарки и лохматые волосы меня не восхищают, извини. Так что возвращаю тебе товар – по гарантии, так сказать.

– Внутренний голос подсказывает мне, что ты не всё рассказал, Барокко. Ну да оставим наши маленькие секреты друг другу, так? – Ампиров встал из-за стола и церемонно открыл перед гостем дверь, приглашая выйти.

– Внутренние голоса обычно у тех, кто не дружит с головой. Волнуюсь я за тебя, Ампиров.

…«Зря уволил эту ненормальную, – думал Барокко, спускаясь по мраморной лестнице и не замечая Ингу, отчаянно строившую ему глазки в холле первого этажа, – придётся теперь как-то следить за ней…»

Мягкое прикосновение. Краем глаза Барокко зацепил красные ногти. Они слегка царапнули его предплечье. Он остановился.

– Инга. – Барокко сложил руки на груди, невольно стряхнув её ладонь.

– Илья Петрович, я всего лишь хотела сказать… приходите почаще!

– Уже соскучилась?

– Какой вы! – игриво произнесла Инга. – Винир Виленович с вами более бодрый. А то знаете… – Она понизила голос. – Иногда он становится ну прямо сам не свой!

– Может, сам не твой?

Инга издала короткий смешок:

– Порой я загляну к нему – а он как… как… Я это называю «включает зомби».

– Ампиров «включает зомби»?! – Барокко нахмурился. Вот уж чего он никогда не замечал!

– Ну так что? Зайдёте ещё? – Она прикусила губу.

Барокко начинал понимать, почему начальник отдела гонит её от себя.

– Всенепременно.

Барокко ускорял шаг, всё больше раздражаясь на самого себя – такое несвойственное ему состояние.

«Как я мог упустить знаки! Очевидно, что эти чёртовы спицы – знаки. Они должны быть у меня».

4

– С лицеем покончено, – сказала Румяна, усаживаясь на диван и трогая опухший синяк.

Фаруза тотчас достала мазь и, причитая, стала аккуратно смазывать щёку с расплывшимся синяком.

– Анна Георгиевна сказала, попробует с гимназией договориться. – Рядом с Фарузой обида на директора, забытая во время прогулки, новой волной накатила на Румяну. – Барокко… Ведь он меня ненавидит, Фаруза! Он воспользовался мной, чтобы провернуть неприятное дело – выгнать неугодных учеников. Он же с самого начала решил, что я не подхожу ему…

– Ну и что с того, Румянушка? – ласково произнесла Фаруза. – Ну-ка, что спасает от невзгод?

– Перец, – всхлипнула Румяна.

– Верно, – согласилась домработница. – А ещё песня!

И она запела, протяжно, негромко:

Фаруза положила руку Румяне на голову, приглаживала волосы. Сами слова становились прикосновением, давали силу, прогоняли тучи забот. Затекали в забытые формы, занимали своё место – так ступня на втором круге встаёт в собственный след. Румяне чудилось в этой ласке и припевах что-то забытое, некогда бывшее. Рука вспоминала движения, как гладила кого-то, утешала.

«Злопыхателей тень» – это когда от зла остаётся только «пых!» – рассеивающийся пыльный туман… «Пых!» – и вместо сомнений, блужданий – свет, и ясность, и чистота.

И вот уже вечером, когда к ним заглянула Ева, Румяна рассказывала о своих бедах как о чём-то далёком.

– То есть вы теперь будете в моей школе работать? – обрадовалась девочка. – Гуд ньюс![11] Надо отметить. – И Ева подняла чашку с рафом, чтобы произнести тост.

Но её прервал ворвавшийся без стука Ампиров:

– Румяна, ты здесь?

Увидев Еву, Ампиров слегка смутился, коротко поздоровался и жестом позвал Румяну выйти на улицу:

– Там свежо. Надо поговорить.

– Винир Виленович, что стряслось? – спросила Румяна, накидывая тёплую кожаную курточку и выходя на крыльцо.

– Это ты мне должна сказать! – Ампиров воззрился на начинающий желтеть синяк на Румяниной щеке. – Впрочем, я всё знаю. Барокко мне рассказал.

– Тогда зачем вы пришли? – Румяна поджала губы. – Раз всё знаете…

– Вообще-то, не ожидал от тебя такого поведения! Барокко! Да он же рвёт и мечет.

– Я заметила. Это его альтер эго.

– Чего? – не понял Ампиров.

– То есть «вторая натура», – пояснила Румяна.

– Ладно, попробовали, хватит. – Ампиров внимательно посмотрел на Румяну. – Учительницы из тебя не получилось. Я же не могу тебя постоянно контролировать. Думал, Барокко сможет. Но он! О! Он очень зол! Говорит, что ты совершенно не справляешься.

– Знаете что, Винир Виленович? Это ваш Барокко не справляется. А у меня всё очень даже хорошо выходит. И с детьми мне нравится. Я и сама не думала, что мне будет так интересно! И это явно моё, потому что… – Румяна вдруг замолчала.

– Потому что – что? – подозрительно прищурился Ампиров.

– У меня открылись… э-эм… способности. Вот вы мне лекарство даёте, для памяти. А мне кажется, я в прошлом была учительницей, потому что… потому что…

Но рассказать о тараканах, перелетающих в проектор, Румяна не могла. Ей казалось, что легче это рассказать Фарузе и Еве – они бы скорее поняли её. Но этот Ампиров… Хотя он всегда ей помогал, но о тараканах ему слышать никак нельзя.

– Ты пьёшь лекарство? – неожиданно спросил он.

– М-м… кажется, забыла один раз.

– Нет, так решительно не пойдёт. Возвращаешься ко мне на работу. Я даже рад, что всё так вышло. Было лучше, когда ты была моей помощницей.

– Я не вернусь, Винир Виленович, – серьёзно сказала Румяна и ушла в дом.

Было так странно думать, что она больше не работает в Десятке. Ещё неизвестно, как её примут в Сто первой гимназии. Хотя, казалось бы, хуже, чем отношение Барокко, быть не может. Несправедливость директора, сгущавшаяся мраком, копившаяся тяжёлой тучей, вылилась в потоки жалости к себе. Семиклассники, у которых она вела, стали частью её жизни. Она думала о них каждый день, так много про них знала и была уверена, что сможет им помочь. Так жаль было Данилу и его друзей, которых она не смогла отстоять. И как там Юля с внезапно открывшимися и пропавшими «сверхспособностями»? Даже с Софией они не поговорили после той её роли в спектакле. Румяна была уверена, что смогла бы найти с ней общий язык, если бы Барокко дал им шанс. Она, конечно, была ненастоящим учителем и пару раз перегнула палку. Но чувствовала – с детьми она выбрала верный путь. Барокко же не дал ей возможности довести дело до конца, высмеял при всех и прогнал с позором.

Теперь ей оставалось одно – отправиться в изгнание вслед за Евой. Почему бы и нет? «Уклонись от зла, сотвори благо»… Каким будет это изгнание – покажет новый день. А сегодня… сегодня пора спать. И снова лекарство осталось нетронутым.